Нужно как-нибудь повторить

Фальк на концерте, и Фальк в привычной обстановке — два совершенно разных человека. Фальк привычный, «домашний» — как его окрестил Мэтт — всегда подобран, всегда всё знает и разложит по полочкам; всегда выручит, если позвать, всегда, как Чип и Дэйл, спешит на помощь, всегда развеселит, если компания кислая. От него неярко лучится тепло, какое тепло бывает от керосиновой лампы — тонко и атмосферно. В остальном же, Фальк — самый обычный носатый немец — пройдёшь мимо и не заметишь. В остальном же — он то самое связующее звено, без которого не будет группы. Мэтт не удивится, если клавишник считает всех взрослыми детьми, хотя все они приблизительно одной возрастной категории, да и сам ведёт себя порой совсем уж мальчишка. Мол, каждый в состоянии решить какие-то общие проблемы, однако тот искренне переживает за каждого в отдельности — ведь в какой-то мере они семья; и за группу в целом — за общее её состояние. Поэтому он, когда приляжет на диван в их студии-каморке, сцепив свои нервные, длинные пальцы в замок, выглядит таким уставшим. Прикроет не то карамельного цвета, не то орехового, глаза, и вслушается в недлительную тишину — другой раз и нарушать её не хочется. На нём самая ответственная работа — незаметная такая, теневая: поддерживать связь между всеми. Как такой себе проводник тепла. Мэтт другой раз засматривается на такого спокойного и уютного Фалька, на подрагивающие ресницы, острые локти, худые, длинные ноги, подогнутые с заботой, что кто-то захочет сесть на диван, если Фальк уснёт. Как-то Мэтт не сдержался и принёс плед. Фальк тогда так удивлённо посмотрел, но никак не прокомментировал. Даже шутить не стал. Просто кивнул с лёгкой улыбкой. Только самые верные, отданные или отбитые бьют татуировки с эмблемами или названиями групп. Либо те, для кого это смысл жизни. Фальк как раз из таких вот, отбитых, отданных, верных и далее по списку. А ещё… Фальк. Кажется, даже жена его по имени не называет; кажется, Фальку не нравится его имя, потому что с ним он становится тем самым носатым немцем, которого никто не замечает, однако таким душевным, что невозможно не любить. Так вот. Фальк «домашний», и то, что вылезает из него на концертах, несколько сбивает с толку, а порой по-настоящему пугает. Глядя искоса, как этот комок нервов скачет по сцене, пытаясь переорать толпу и Аттилу в частности; который размахивает флагом и которого от избытка эмоций чуть ли не размазывает по всем поверхностям, глядя на всё это, Мэтт в который раз радуется хорошо прикрывающей стояк гитаре. Играть неудобно, зато никто не догадается. Он наблюдает, как Фальк то появляется в поле зрения, то выпадает из кадра, а особенно его задница, которой он не так часто, но вертит, отклячив назад и поставив ногу на бортик сцены. Эта не дающая покоя многим фанаткам — и фанатам — задница… Клавишнику чертовски идёт его одежда. По фигуре, длинная, вроде бы и не строгая, но максимально закрытая, придающая изящества. Вампир, — думает Мэтт. На волков только они с названным братом похожи, а Шлегель определённо вампир. Ну или демон, если угодно. Не успеваешь заметить, как очаровал. Боевая раскраска не придаёт устрашения, как тому же Мэтту, например, наоборот — притягивает скрытой опасностью. Фальк опасный. Порывистый, расчётливый, провоцирующий. А после выступления: ламповый и отчасти даже ласковый. Это как перепады температур. Такие себе эмоциональные качели на выдержку. У Мэтта выдержка даёт трещину, когда в пятнадцатиминутный перерыв к нему вваливается Шлегель. К нему, конечно, громко сказано — гримёрка эта — общая тесная комната с зеркалом, но всё же Мэтту хотелось немного выдохнуть, побыть наедине, что ли. По-быстрому подрочить, как вариант. Разумнее такими вещами заниматься, конечно, где-нибудь в туалете, однако он уверен был в своей удаче и что сюда никто не прийдёт в такую короткую паузу. Но нет. Клавишник врывается эдаким вихрем, едва не снося дверь с петель; со всклоченными, мокрыми волосами — пока все разошлись, он с Аттилой ещё развлекал публику, а погода давно уже шептала на дождь; с чуть потёкшим гримом и подрагивающими пальцами; от него пахнуло мокрой одеждой и едким дымом от спецэффектов. Он сходу судорожно зарылся в кипу бумаг на столе, полностью игнорируя чужое присутствие, весь погружённый в себя. Спустя минут пять Мэтт не выдерживает. — Эй, — зовёт, — ты там скоро? Тот кидает на него горящий взгляд, от которого табуном мурашки — его тёплые глаза потемнели, почернели, превратившись в почти вишнёвые. Фальк отмахиваться, продолжая нервно рыться в бумажках — видимо, он что-то забыл или упустил, или же в целом что-то идёт не по плану, Мэтту неважно; он просто встаёт, подходит к склонившемуся коллеге сзади почти вплотную, так, чтобы тому точно стало некомфортно и он отвлёкся. Не без удовольствия рассматривает спину: она у Фалька прямой так и остаётся, будто он кол проглотил, и каким бы тоненьким и подвижным он ни был, наверное, красиво прогнуть его вряд ли получится. Фальк скорее такой несгибаемый и ляжет, — думает про себя Мэтт, покусывая губу, а штаны продолжают нещадно жать, а Фальк-мать-твою-Мария-блять-Шлегель уходить не собирается, но и реагировать, видите ли, тоже, видно посчитав опасную близость чем-то более второстепенным, чем план программы. На это время в нём чётко проглядываются черты холёного характера, с присущей немцам дотошностью и аккуратностью. Мэтт думает: его невозможно не любить, но в конкретно данном случае его больше хочется хорошенько вылюбить прямо на этой столешне. И пусть весь мир подождёт. Однако, перерыв подходит к концу; Фальк, внимательно читавший найденный-таки лист, не отрываясь, делает шаг назад, буквально вжавшись в гитариста. На секунду оба замирают; Мэтт вдохнул и забыл выдохнуть — почувствовал или нет? Почувствовал или нет?.. если да, то как-то… Стыдно?.. что ли… Но Фальк только нечитаемо, смазанно улыбнулся, тут же ретировавшись, дабы не затягивать неловкий момент. Очень красиво вышел из ситуации. В прямом смысле. Остаток концерта Мэтт играл в нехороших мыслях, теперь уже внимательно следя за каждым движением клавишника. Ему-то что? Может себе позволить. У того, как всегда, совершенно своя атмосфера: его постоянно дёргает в ритм музыки, постоянно норовит вывалиться снова из-за синтезатора, и только рука, как приклеенная, держит его на месте, исправно играя свою партию. Второй рукой Фальк размахивает, как вентилятор, корча при этом устрашающе гримасы. На кистях и внешней стороне ладоней прорезались крупные вены. У Фалька тощие, но сильные руки. Жилистые. Он больно вцепляется в плечи Мэтта, когда тот припечатывает его с размаху в угол подсобки после концерта; приподнимает, чтоб усадить на втиснутое между ног колено; рычит в ответ на тихое шипение. Кровь ещё кипит, поэтому Фальк сейчас — собственное альтер-эго; ёрзает и вырывается, дерзит, но трётся об Мэтта, якобы случайно выпрашивая себя выдрать. Провокатор чёртов. Обычного Фалька хочется потрогать. Дотронуться, потыкать несильно во впалую щёку, возможно — погладить костяшками пальцев. Аккуратно и невесомо. Чтоб он, слегка смущённый, прикрыл глаза, улыбнулся и отвернулся. Этого же Фалька Мэтт крепко держит за горло, как извивающуюся змею, чтобы также крепко поцеловать. Тот рычит ему в рот, но увлечённо пытается перенять инициативу; грим невкусно мажется по языкам. Их клавишник — удивительная увлекающаяся натура. Когда Фальк внезапно кусает Мэтта — не сказать, что больно, но очень ощутимо — у последнего падает планка: он вжимает второго так, что тот аж заскулил; держит за воротник, второй рукой еле пролезая под туго затянутый ремень; сильно сжимает, отчего Фальк выдаёт какой-то неопределённый звук, что-то среднее между высоким стоном и будто ему поддых дали. Мэтт запоздало думает, что у них ни смазки, ни времени нет, отчего встряхивает второго, будто это он виноват, и со злости припадает к подставленной шее, совсем уж вызывающе тонкой и беззащитной. Хочется вгрызаться в неё, оставлять метки, рассыпать следы до плеч, но Мэтт только легко прихватывает зубами кожу — грим смывать пора, все точно заметят. Фальк недовольно ёрзает, всё трётся о колено, явно требуя внимания не там, где его уделяет Мэтт. Тот же только усмехается — ничего, милый, терпи. Мэтт терпел — и ты терпи. Грейвульф дрожащими руками поспешно собственные штаны расстёгивает, с облегчением вздыхая, когда прохладный воздух лизнул натёртую докрасна головку. Сразу и жить как-то легче стало. Фальк мутным взглядом елозит по нему, будто выбирая место повкуснее, но Мэтт только шлёпает его по заднице, не забыв её помять — мол, штаны расстёгивай, не тормози. И тот даже пытается их стащить немного, но Мэтт перехватывает его за запястье и уверенно кладёт руку на свой член. Даже через слой белой пудры видно, как Фальк краснеет до самых кончиков ушей, как школьник. Судорожно выдыхает. — Давай сильнее, — закусывает губу Мэтт. Он, полностью забывшись, подаётся бёдрами навстречу кулаку. А Фальк, прижимаясь ещё плотнее, вдруг обхватывает оба органа, аж жмурясь от удовольствия: размазывает большим пальцем выступающие капли, рукой вверх-вниз, вверх-вниз, хрипло постанывая, запрокинув голову. Это всё как-то спонтанно, неправильно, но в то же время — желанно, что Мэтт накрывает чужую ладонь своей, вынуждая сильнее сжать. Да и чёрная одежда подстёгивает быть аккуратнее — белые разводы в таких компрометирующих местах никому не нужны. У Фалька дрожат полусогнутые ноги, которыми он обхватывает колено Мэтта. Лучше б он так его талию обхватывал… Мэтт в красках представляет, как оттянет однажды эту худосочную ляжку в сторону, помнёт аппетитную задницу, пристроится, и не слезет с Фалька часа полтора, пока тот не упадёт без сил. Но пока остаётся довольствоваться только ловкими пальцами на члене. — Ты… Скоро? — выдыхает Мэтт, чувствуя, что напряжение вот-вот достигнет предела, приправленное яркими образами. Фальк что-то поскуливает в ответ. Прячет лицо где-то в шею гитаристу, под пушистые волосы, и от разыгравшейся фантазии — как Фалька можно было бы вертеть, такого податливого и отзывчивого, чертовски горячего — Мэтт кончает, только успев плотнее сжать кулак. Липкое семя тут же брызнуло сквозь пальцы. Фальк что-то щекотно хихикает в шею, что-то, мол, быстро очень, но перепачканную руку не убирает, наоборот — помогает словить белёсые капли, всё продолжая двигать ею. Мэтт в лёгкой прострации меняет руку, помогая клавишнику дойти к финалу. Пока оба переводят дыхание, смотрит на испачканные ладони, удовлетворённо отмечая, что на штанах улик нет, и общую помятость можно списать на удавшийся концерт. Фальк устало откидывается на стену — вся спесь сбилась, улетучилась, и он снова тот самый домашний Кристиан, которого разморило и теперь хочется просто упасть в кровать мёртвым грузом. — Нам нужно как-нибудь повторить, — выдыхает Мэтт. Ему хочется ещё разок поцеловать этого человека, но на внезапные нежности времени не остаётся совсем — их скоро начнут искать. — Обязательно, — соглашается Фальк. Облизывается, будто прочитав мысли. Его глаза всё равно ещё по-бесовски искрят. — Я про концерт. — И его тоже.