Я порежу вены осколками воспоминаний

***

Я тянулась к шкафу, пытаясь достать хрустальную вазу, что почему-то стояла именно на нем. Мне очень хотелось, чтобы белая сирень, которую я сорвала во дворе, немного пожила и порадовала меня своей красотой и нежностью. Не знаю зачем, но из двадцати ваз в моем доме мне нужна была именно эта. Просто смотрелась бы гармонично. Принести в спальню стул образованная, умная, эрудированная женщина-хирург не догадалась. Моя рука скользит по пыльной поверхности шкафа и, разумеется, до вазы не достает. Зато касается какой-то не менее пыльной коробки и я, конечно, сразу узнаю её. Я не открывала её, кажется, около тридцати лет. Но узнать предмет по одному лишь касанию не составило труда. Там собраны мои воспоминания и осколки счастливой, молодой, беззаботной жизни. Знаю, достану — будет больно. И я, конечно, иду в гостиную за стулом. Небольшая коробка темно-синего цвета оказывается в ладонях. Практически невесомая, но то, что скрыто там, слишком тяжело... Ваза остается ждать меня на шкафу, а сирень — одиноко на барной стойке. Я открываю свою коробку, и легкий флер прошлого накрывает пространство вокруг вместе со мной. Первой бросается в глаза гора старых фотографий. Стоит признаться, что сердце ненадолго замирает. Но так ведь бывает со всеми, кто натыкается на снимки из прошлой, возможно, лучшей жизни? Это же мои студенческие годы... На верхней фотокарточке — наш выпуск. Толпа веселых и улыбчивых молодых людей тянет к фотографу свои дипломы. Было бы идеальное цветовое сочетание — все они синие. Но нет, два из них всё же красные. У меня — с краю в первом ряду — и у человека позади меня, чья рука виднеется на моей ещё тонкой талии. "Встречаемся все на вашей свадьбе!", — вспомнила я, как кто-то крикнул это тем вечером, после обмывания дипломов... Беру следующие фотографии, и количество людей на них резко сокращается до двух. Это же снова он... Тот, кто любил держать свои руки на моей талии. Тот, кто любил меня больше жизни. Любил, но бросил. Мы стоим напротив какого-то огромного фонтана. Если быть точнее, Гена стоит, а я благополучно располагаюсь у него на руках, изображая безмерную радость, расставив руки и держа в них наши красные дипломы. Он тогда ещё полез в фонтан за монеткой, которую я кинула, провозгласив: "Мира во всём мире". Нашел, достал, вернул в мою ладонь и сказал: "Для себя что-нибудь загадай, Егорова." То мы позируем за кафедрой, то у накрытого тела, то обнимаем нашего лучшего "друга" всех лет обучения — скелета Толика. "Толика...", — осознав, я смеюсь на грани истерики. Вот какой-то банкет. Кажется, тот же вечер после вручения дипломов. Ну конечно! Знатно мы тогда напились... Собственно, это видно и на фотографии: уставшие, растрепанные, немного красные я и мой благоверный сидим в обнимку, лоб ко лбу, а мои ладони покоятся на его щеках. Мило, смешно и раздражает. Больно. Довольно с меня фотографий... Обязательно, но не сегодня. Сейчас ещё до его мамы дойду и... Не важно. В коробке ещё достаточно всякой шелухи. Дорогой моему сердцу шелухи... Надо же — засушенная веточка белой сирени. Правда сегодня она уже желтая... "Я кинул её в книгу, которую ты вчера дочитала. Представляешь... Вот так октроешь через пятьдесят лет — а там напоминание о начале нашей истории. И мы старые-старые вспомним снова молодость..." Да ты пророк, Гена... Только рядом тебя не было. И снова нет. И не через пятьдесят. Брошь... Старинная, красивая, изысканная брошь. Ты тогда сказал, что она от твоей прабабки и имеет особую историю. "Мне было лет семь, но я запомнил слова. Она сказала, чтобы я подарил её той единственной, в которой буду уверен. Навсегда. И я уверен. Я люблю тебя, Ирка..." Нет! Это оказалось больнее и печальнее, чем я думала... За что судьба преподнесла мне такую историю, за какие и чьи грехи? Чертов предатель, трус и обманщик! Самый подлый человек, которого я когда-либо встречала на своём жизненном пути. Но что тридцать лет назад, что вчера, сегодня и завтра этот подлец был и остается моей родной душой. И каждую ночь я засыпаю с этой мыслью, виня себя в слабости. Не в силах терпеть, я закрываю коробку и не замечаю, как на крышку срывается крупная слеза, контрастируя с пыльной поверхностью. Иду на кухню за водой для пересохшего горла и останавливаюсь у зеркала. Соленая дорожка на щеке смыла тональный крем, который я так старательно укладывала всё утро вместо завтрака... А за ним — багровый след. И ещё где-то на предплечье за шифоновой блузкой... И ещё... Я не живу. Я существую. Кто такая веселая и добрая Ира Егорова? Я ее не помню... Сегодня есть лишь призрак железной леди. Пустая тень. И это унизительно. Стыдно. Сильная женщина сломалась. Судорожно ищу в брошенной сумке телефон и, найдя, набираю номер, который клялась снова забыть навечно. А рука тогда так и не поднялась нажать "Удалить"... Не кажется ли, что в своей жизни я каждый раз оставляла и оставляю слишком много связующих нитей из прошлого? Кажется, но я не могу иначе... — Ира? - удивленно раздается на том конце. Шум, какие-то голоса, суета на заднем фоне... Конечно, он на работе. Но он ответил мгновенно. — Я не могу. Не могу так больше жить. Это невыносимо — каждый день убивать себя собственными руками. Но сердцу не прикажешь. Если тебе спокойно, хорошо, ты наладил взаимоотношения с семьей, карьеру — я буду рада. Если ты бежал из Склифа и от меня вникуда... Возвращайся, пожалуйста. Мне очень плохо...