Поверить в красоту

      Се Лянь сам не понял, в какой момент начал любоваться Сань Ланом. С самой ли первой встречи в повозке, очарованный уверенными интонациями и искрящимся взглядом? Когда, спросив о таинственном Собирателе Цветов под Кровавым Дождем, он получил в ответ хитрую улыбку и слова: — "Он страшен, безумен и уродлив". Или же Се Лянь — похоже, все же влюбился — только сейчас, плененный его образом, тонущем в рассветной дымке?       Сань Лан был таким настоящим, что порой не верилось; но Се Лянь делал все возможное, чтобы доказать это в первую очередь самому себе. Он даже дивился такому счастью — встретить человека с открытой душой, который бескорыстно стремился ему помочь. Одна беда, Сань Лану верить просто безумно хотелось. И Се Ляню приходилось раз за разом заставлять непослушное сердце колотиться чуть тише, чтобы сохранить их общий покой.       Но как бы Сань Лан не смеялся, какие бы байки про родню, друзей и странствия ни сочинял... Как бы не блестели меж пальцев Се Ляня его угольные пряди, не сияла улыбка в тридцать два белоснежных зуба — под смеющейся маской неизменно скрывались клыки. Не нужно было быть предсказателем, чтобы разоблачить притворство: для начала достаточно быть старым богом, которого почти невозможно обмануть.       Се Лянь не заметил, как, засмотревшись на нежного, фальшиво-настоящего и в то же время эфемерного в утреннем свете Сань Лана, сам застыл каменным изваянием. Пальцы опасно соскользнули с рукояти ножа, едва не касаясь лезвия, а из котла валил зловонный черный пар. Завтракать подобным блюдом он сам бы не пожелал, что уж говорить про угощение гостя, который усердно помогал ему с готовкой в последние дни. У Сань Лана это получалось хорошо, в сравнении даже отлично, и теперь Се Лянь боялся, что, попробовав еду тот моментально сбежит, если, конечно, сможет. Се Лянь потушил огонь и, собрав волю в кулак, наложил для себя небольшую порцию варева. Он заметил, как от приторно-солено-острого едкого запаха брови сопящего Сань Лана сдвигались к переносице и вздохнул. Вышло даже слишком смиренно и по-старчески.       Если Сань Лан — юноша, резвый и легкий на подъем, то Се Лянь со своим столетним опытом вряд ли сможет его впечатлить. На миг ему даже захотелось, чтобы талантливый актер Сань Лан оказался вовсе не тем, за кого себя выдавал. Бог ли, демон — главное быть с ним наравне, а не увидеть быстрое угасание, свойственное человеку. Но, если догадки верны, сможет ли Се Лянь ему доверять?       ... Открыв глаза, Хуа Чэн первым делом встретился рассеянным взглядом со своим Высочеством. Вторым — смахнул с ресниц остатки липкой дремоты. Он не жаловал человеческую форму, не любил спать, потому что, парадоксально, сон более всего напоминал о смерти. Сон — лязг мечей, белой вспышкой ядовитая стрела в груди и незримые когтистые лапы, утягивающие сознание в пропасть. Но на что не пойдешь ради поддержания образа..?       Се Лянь, дорогой вновь найденный бог, склонил голову набок, вытягивая его из размышлений:       — Хорошо спалось, Сань Лан?       Хуа Чэн закивал, скрывая бегущие по спине мурашки от его голоса. Поднялся, едва не шатаясь под внимательным взглядом, но тут же оказался пойман:       — Мне показалось, ты хмурился, — лицо Се Ляня также немного помрачнело. — Я, как хозяин этого скромного храма, обеспокоен. Сань Лану должно быть в новинку и неудобно отдыхать на циновке?       Конечно, ему не было комфортно! В прошлом ему приходилось спать и в худших местах: в глухих подворотнях, на стылой земле; на поле боя, в последний раз... Все несколько ночей, проведенных в монастыре Водных Каштанов, Хуа Чэн ворочался, стараясь не задеть Се Ляня. Но под крылом божественной золотой птицы его окутывали пуховым одеялом домашний уют и тепло, побеждающие ночной сквозняк. Ему казалось, что просто находясь на расстоянии вытянутой руки Се Лянь был бы способен согреть его давно оцепеневшее тело, наполнить жизнью и заставить железное сердце пропустить глухой удар —       Но не мог позволить Высочеству приблизиться к чудовищу, скрытому под персиковой кожей. Не мог показать столетиями кровоточащую рану в груди и глубокий шрам в пол-лица. Лишь улыбнулся так, как улыбался ему одному:       — Ах, мне вполне удобно на циновке. Я все же признателен гэгэ за место для ночлега. Теперь я отдохнул, и, возможно, смогу пригодиться?       — Не стоит... Не стоит благодарности, чувствуй себя как дома! — буркнул чуть покрасневший, наверняка от смущения или жгучего перца, Се Лянь и уткнулся в тарелку. Хуа Чэн посчитал это ужасно милым, потому что иначе не мог.       — Тогда гэгэ поделится завтраком?       Ох, к сожалению Се Лянь действительно не мог ему отказать. Пускай все внутри сжималось, стоило ему решить, что на этот раз он точно не оправдает ожиданий. Хотя, казалось бы, готовка — сущая ерунда для Бога Войны, совсем по чужой специальности, нашел, о чем беспокоиться! Но желание быть лучшим в любом деле (как Сань Лан) и идеальным (тоже как Сань Лан!) играло свою невыносимую роль. Мысли о Сань Лане и его достоинствах беспорядочно метались в голове.       Сань Лан склонился над котлом, словно над жерлом вулкана:       — Скажи, у этого блюда есть название? — в его голосе слышался нескрываемый интерес. Отвечать не хотелось, и Се Лянь сжал кулаки: сдержится, промолчит он или нет?       — Да, есть...       Идея о названии явилась на рассвете. Едва проснувшись и обдумывая привычную утреннюю рутину Се Лянь вдруг услышал, как Сань Лан тихо похрапывает во сне — но храп этот напоминал скорее не медвежий рев, а кошачье мурчание. Если даже он и был страшным рогатым демоном, то сильным, веселым и вполне смелым: ведь нужна определенная сумасбродная храбрость, чтобы, пусть и в чужом обличии, обнажить свои недостатки. Се Лянь, усмехнувшись в кулак, перевернул его на другой бок.       — ... Но ты уверен, что хочешь его знать? Оно может показаться тебе смешным или никчемным, когда ты попробуешь... Мой труд.       — Говори, гэгэ. Я обещаю, что не стану судить строго.       — Тогда вот твоя порция "Душевной красоты", — он поставил перед Сань Ланом горячую тарелку, а сам, уже поевший, пристроился напротив. Сложив руки в замок и закрыв глаза, он предстал перед судом.       Се Лянь ожидал чего угодно. Он чувствовал себя преступником, готовым к казни, и уже смирился с грядущей кончиной... Но, попробовав пару ложек, Сань Лан не смутился. Казалось, он вообще ни капли не пожалел, а затем вдруг просиял:       — Гэгэ, очень вкусно. Соли и перца в меру. Твои способности явно стали лучше.       — Да как же — лучше? — Се Лянь растерялся. — Сань Лан, должно быть, снова льстит.       — В моих словах нет ни капли лжи.       — Хитрый лис!       Се Лянь ведь понимал, что Сань Лан совсем не тот, за кого себя выдает, но каждый раз безумно желал поддаться сладким речам. Сань Лан действительно не считает его ужасным, не чувствует на языке привкуса горечи? Он страстно желал его не разочаровать, и раз за разом удачно проходил по лезвию ножа; но еще больше он хотел сам узнать, что же Сань Лан из себя представляет без невидимой маски.

***

      Се Лянь купил в деревне зеркало и поставил в углу храма Водных Каштанов. Большое, блестящее темной бронзой, затершееся по краям и перечеркнутое молнией трещины, его оно всецело устраивало. Смеялся:       — Хм, Сань Лан, в нем мои одежды кажутся яркими. Почти оранжевый, смотри!       Хуа Чэну пришлось подойти. Он любовался своим богом, таким веселым и расслабленным после тяжелого дня, поддерживал шутки, но сам едва ли заглянул в мутное отражение. Его взгляд случайно скользнул по блестящей глади и на миг пересекся с понурым взором из отражения. Единственный темный зрачок сузился от неприязни. Хуа Чэн тут же разорвал нить и моргнув, посмотрел на более приятное зрелище: лицо Се Ляня, заинтересованное и взволнованное.       — Все в порядке? Мне показалось, тебя что-то... Напугало?       — Нет! Не напугало, гэгэ, — не совсем так; Хуа Чэн вытянулся по струнке.       — В чем тогда дело? — Се Лянь, скрестив руки на груди, принялся настойчиво вглядываться в отражение, пытаясь найти странности. Судя по поджатым губам, он догадывался, что дело нечисто. Он не знал, что Хуа Чэн, уже давно раскрывший свою личность Собирателя Цветов под Кровавым Дождем, упорно не собирался показывать еще и истинное лицо. На то была причина.       Хуа Чэн боялся. Он не ответил.       Вдруг Се Лянь оторвался от сравнивания оригинала и мутной тени. Он обратился куда-то к зеркалу:       — Дело в твоем истинном облике?       Хуа Чэн кивнул.       — Потому что... Те слухи — правда? — Се Лянь развернулся к нему. Он медленными шагами продирался к ответу, подходил издалека, будто спрашивая разрешения продолжать. Это вообще его касается, он имеет право лезть в такую чащу души возлюбленного? Хуа Чэн вновь кивнул.       — Так значит, ты не хочешь показаться, потому что не любишь свою внешность?       Он выглядел расстроенным. Лучи заходящего солнца скользнули по его лицу, по чуть румяным щекам и загоревшей шее. Хуа Чэну подумалось, что он сгорит в чужом пламени, если не удовлетворит почти детский интерес своего старого, повидавшего все бога. Он опустил голову, чтобы улизнуть из-под прицела.       — Если гэгэ любопытно, я покажусь.       — Ты не обязан, я не прошу..!       Но было поздно. Последний луч отразился в единственном черном глазу. Он тут же скрылся за горизонтом, чему Хуа Чэн несказанно обрадовался. Наступил полумрак, но даже он не прятал всех недостатков.       Тень нарушила звездная улыбка. Се Лянь, теперь оказавшийся выше хилого тела юноши, долго его рассматривал. Хуа Чэн замер взъерошенным птенцом в лапах кота. Ему хотелось не то под землю провалиться, не то убежать; но коленки предательски подгибались, ему даже показалось, что он сейчас упадет к чужим ногам. Хуа Чэн помнил, что перед его богом нельзя опускаться на колени во время молитвы — а что сейчас происходило, как не мольба о благословении? Только когда наступил кромешный мрак, он осмелился прошептать:       — Гэгэ, ты правда не считаешь меня уродливым?       Гэгэ, ты правда не пытаешься меня попросту утешить своим спокойствием? Это очень великодушно, но, боюсь, мне не нужна твоя жалость. Я привык. Любой бог, которому не везло иметь с настоящим мной дело неосознанно — или же намеренно — кривил свое фарфоровое личико. И словно обязан был бросить тихое "ну как такого земля носит!".       Даже демоны, совсем не балованные красотой, считали исполосованное сетью шрамов юношеское лицо жутким. Оно будто застыло в гримасе боли. Каждая черточка выражала боль и злобу, а глаз, большой и темный, блестел потусторонним сиянием угасающей надежды. Что уж говорить, сам Хуа Чэн разделял это мнение. Стоило ему в час отдыха сбросить личину и взглянуть в зеркало, его пробирала дрожь отвращения. Он приказал избавиться от зеркал в Доме Блаженства, но даже тогда отражения преследовали его повсюду: на пышных боках позолоченных ваз, в спокойной ряби прудов и в робких глазах слуг. Порой даже хотелось избавиться от корня проблемы. В такие минуты даже кольцо с заключенным прахом, которое Хуа Чэн держал на ладони не в силах разрушить, казалось ржавой железкой. Но он боялся сломать то, что уже сломано, и воспоминания о смерти накрывали черным океаном. Снова угасать не хотелось, каким бы зловещим ни был огонь несчастливой красной звезды.       Хуа Чэн поднимал взгляд к небу. Вместо сияющего солнца он встречал своды резиденции, исписанные замысловатыми фресками. Он вспоминал, что не может бросить того, кто взирал оттуда с блаженным состраданием. Будто богу совсем не в тягость наблюдать за смятением глупого мальчишки. Он верил, он держался, он делал все, чтобы стать лучше, чтобы заслужить теплую руку на своей макушке. Пусть даже Се Лянь наверняка принял бы его хоть слабым ребенком, хоть, как получилось, талантливым ребенком-бедствием, Хуа Чэн считал: он доброту должен заслужить. Если не внешностью, то живым умом и незаурядными способностями.       Поэтому Хуа Чэн продолжал покрывать потолок росписью. Это спасало обоих: Се Лянь не исчезал в небытие, а сам Хуа Чэн реализовывал смысл существования. Когда место на потолке закончилось, он перешел на темные стены. Когда места на стенах тоже не осталось, он издал указ тайно построить огромный храм и приходил рисовать туда. Се Лянь нашелся, целый, почти невредимый. Все так же готовый стать другом и успокоить бешеную душу.       Теперь, спустя много веков сомнений, он предстал перед справедливым судом. В темноте шелохнулись одежды. Суд подошел и притянул мальчика, чьим преступлением было рождение, к себе. Его голос звучал в темноте скромным гимном истины:       — Конечно, ты не ужасен.       Хуа Чэн чувствовал себя бесконечно слабым в баюкающих объятиях, но и как никогда сильным и уверенным в завтрашнем дне. Тощие руки-ветки и покрытые извилистыми ссадинами лодыжки покрывались эфемерной весенней листвой. Обхватив холодной, но в то же время словно пылающей изнутри, ладонью щеку Се Ляня, он смело ответил на обращенный к себе взгляд. Сказал-всхлипнул:       — Ваше Высочество, я бы хотел перестать плакать, но, похоже, это выше моих сил. Прямо сейчас, я, ты...       Как бы Се Лянь не пытался его схоронить под слоем земли и мусора, в его груди теплилось сострадание. Он должен был остановить слезы первым, чтобы поддержать, утешить такого сильного и слабого Сань Лана в переломный момент. Усилием воли он проморгался и стер рукавом скопившуюся в уголках глаз влагу, так и не дав слезам скатиться на щеки. И, заглядывая в покрасневшее от рыданий лицо Хуа Чэна, улыбнулся — и от блеска глаз эта улыбка, честная, сочувственная и решительная, стала лишь лучезарнее. А сам Хуа Чэн смотрел завороженно, вспоминая все улыбки своего принца, от самой первой, обращенной ему.       Он понимал, что нет в мире краски, способной передать всех оттенков его любви. Хуа Чэн мог лишь вызывать счастливую улыбку у оригинала, что лучше любого произведения искусства.       Обычно Се Лянь вдумчиво подбирал слова, но от вида растроганного Хуа Чэна сначала терял дар речи, а теперь не мог остановить бурный поток:       — Ах, Сань Лан, тебе незачем себя сдерживать! Если тебе больно, если ты сомневаешься, то, — как ты там говорил? Ты можешь всегда найти утешение во мне...       О, Хуа Чэн не только нашел утешение! — Се Лянь помог ему почувствовать себя достойным этого живого воска под пальцами, горячего ветра в груди, ласкающего и залечивающего сквозную рану. Там, куда Се Лянь прикладывал руки, распускались невидимые бутоны. Смертельная рана от стрелы на сердце затягивалась лишайником.       — Пусть ты не можешь убрать эти ссадины, гэгэ, ты меня лечишь. Я, кажется, снова чувствую себя живым. Мне так хорошо с тобой..!       Одновременно опустившись на пол, они притянули друг друга ближе. Хуа Чэн надавил на его затылок, зарываясь пальцами в шелковые волосы и не давая путей к отступлению. В глазах Се Ляня водила хороводы нечисть, но на щеках плескался неловкий румянец. Он не знал, куда теперь девать руки, поэтому они скользили по спине и плечам Хуа Чэна, уже не успокаивая, а судорожно прижимая к себе. Ладонью в ладонь, губами к губам — и не разберешь, кто первым начал, кто ведет, а кто ведомый.       Хуа Чэн смеялся. Истерично, с диким шепотом "гэгэ, спасибо, гэгэ, Мое Высочество, спасибо". Се Ляню приходилось бороть смущение и накрывать белые губы своими. Он никогда не признается, что начал переживать за душевное состояние покоя: тот не двинется рассудком от радости? А то сам Се Лянь готов был.       — Тише, мой Сань Лан...       Рано или поздно речные рукава сплетаются воедино. Пусть пройдут столетия, а кристальные потоки окрасятся слезами и кровью, больше они никогда не расцепят объятий. Вместе сильные, красивые и величественные, они размоют чужую печаль, как заживают раны — пусть и всего лишь в глазах напротив.       Реки ломают плотины, с диким ревом стремятся вниз с крутого обрыва. У двоих будет ещё целый океан времени вместе, чтобы поговорить.       По медной глади, забытой во мраке, одиноко скользнула вглубь трещина-молния. Зеркало поняло, что не могло передать красоты, которая таилась в глазах смотрящего.