из жизни двух братьев и их слегка чокнутых друзей

      Гитара в кладовке палисандровая, шестиструнная, отцовская. Дерево стертое кое-где, струны давно замененные, но в игоревых руках все равно ощущается сокровищем. Сережа в сторону откладывает ноут, глядит восхищенно на севшего рядом Игоря, двигается ближе. Спрашивает.       — Что за праздник?       — Папин, — Игорь улыбается Сереже грустно-ласково, волосы треплет и вздыхает коротко. Сережа поджимает губы.       Они, обычно, не говорят, день этот как-то стороной обходят, вспоминать не вспоминают особо, только в квартире одной оказываются из раза в раз да ищут друг дружки общество. Отец не дожил до пятидесяти, умер не своей смертью, когда подождать оставалось неделю, на задание вызвался, дядь Федю от пуль собой закрыл. Двух детей своих сиротами оставил.       Игорь по боку гитары проводит нежно, щурится довольно, улыбку задорную прячет в уголках губ. Сережа Игоря давно таким не видел, пожалуй, с самой папиной смерти. Сережа счастлив, рад такому Игорю, Сережа по такому Игорю ужасно соскучился. Сережа у Игоря сворачивается под боком.       — Сыграй что-нибудь, — просит Сережа, Игорь на него вздыхает.       — Заноза мелкая. Что хочешь?       — Давай папину, — говорит Сережа тихо-тихо. — Любимую.       Игорев взгляд на своей макушке Сережа чувствует отлично, но глаз от пола не поднимает, жует только нижнюю губу да ждет. И жмурится от поцелуя в волосы.       — Говорю же, заноза.       Аккорды первые возвращают в детство, когда еще только с приюта, не обжился толком, а уже в сердце семью пустил, Ворона не слушая. Отец тогда на сережины кошмары тащил на игореву кровать, в одеяло укутывал и сидел рядом всю ночь почти, даже если со смены уставший, даже если на смену поутру рано. Сидел все равно, за руку держал, под нос напевал Цоя и отгонял кошмары все до самого утра. В детство, когда кассета Мэри Поппинс, засмотренная до дыр, когда весь день «полгода плохая погода» и игоревы попытки в готовку, только бы папу после работы впечатлить; когда отец перед сном гитару из чехла доставал, настраивал и спрашивал мягким басом.       — Ну, солнце, какую хочешь?       И Сережа у брата сворачивался под боком, воровал подушку и наугад бросал что-нибудь эдакое, что смехом наполняло комнату. Смехом, игоревыми непопаданиями в ноты и папиной гитарой, оставшейся с ними до сих пор.       — Полгода, — начинает Игорь и кашляет, когда Сережа толкает его в ребра. — Папе нравилась.       — Ты еще тридцать три коровы спой, — ворчит Сережа. Игорь усмехается. Начинает заново.       Любэ у Игоря, думает Сережа, когда тот затягивает «ты неси меня река», всегда выходили лучше всего. И папа бы, думает Сережа, оценил.             Несказанное «с днем рождения» в воздухе повисает до самого утра. Игорь с тех пор гитару отцовскую вытаскивает чаще.