Пятнадцатое апреля две тысячи двадцатого

      Девушка сидела на подоконнике, согнувшись, придерживая коленками, что дрожали от холода, блокнот и ручку. Веки над глазами казались такими тяжёлыми, что вот-вот и глаза закроются. Девушка посмотрела в окно, на котором виднелись рисунки от мороза, сквозь которое проходил зимний холод. Она вдохнула воздух и, закрыв на минуту глаза, думала, что же написать дальше. Ночную одежду она почти не снимала — незачем, из дома она не выходит.       Розэ чувствовала, как её тело дрожит, ночная одежда не согревает или просто уже нечего согревать, ведь душа умерла, а сердце так просто — продолжает биться, всё ещё питая надежды вернуть прежнюю Розэ. Ту девушку с яркой улыбкой, с друзьями, с которыми она смеялась, а после того случая сказала: «Прощайте», с родителями, что в последнее время её совершенно не понимали, лишь мотали головами и говорили: «Розэ, прошло уже большое количество времени, пора отпустить», на что она молчала. И многим другим, от чего она отказалась.       Единственным теперь, кому Розэ может рассказать о своих мыслях и может довериться, — это дневник, не учитывая тот факт, что его могут взять и прочитать.       Нет, девушка не считала, что её жизнь окончена, не было мыслей о смерти и обо всём подобном, она просто без сил, не знает, что делать дальше.       Душа потемнела так, что уже не отыскать её в этом хрупком бледном теле, но раз сердце бьётся, продолжая гонять кровь по венам, — она должна жить, должна найти выход из заточения в своей голове. Должна найти выход из лабиринта, что съедает её, заставляя падать на колени, сдаться. Из последних сил девушка пыталась не плакать.       «Я всё думаю, стоит ли любовь всего того, что остаётся после неё, — беря ручку крепче, Розэ начала писать в дневники слово за словом, медленно, обдумывая всё — кровь, битое стекло, онемевшее тело, глухие хрипы и слёзы — девушка помотала головой, пытаясь избавиться от наплывающих воспоминаний после написавшихся ею строк. — Честно, я не знаю. Мой мозг сейчас говорит — нет, а сердце, несмотря на кровоточащую рану, что вот как уже столько времени пытается залечиться, — да. Я не знаю, какой правильный вариант».       Девушка отвела взгляд от дневника и посмотрела на стол, на самую нижнюю его полочку, что была под замком. В горле встал ком, и, с трудом его проглатывая, Розэ продолжила писать.       «Розанна, милая Розанна — так меня он называл, — не выдержав молчанки сердца, писала девушка, сдерживая слёзы, что как капли дождя падали в речку. Вот-вот ещё капля и дамбу прорвёт — так и у Розэ. — Сердце трепетало каждый раз. И, смотря на Пак Чимина, я радовалась больше, чем всему другому на свете», — девушка услышала скрипучий звук открывающихся дверей, в которых появилась мама.       — Розэ, милая, скоро тебе нужно спуститься на ужин, — женщина была красива, несмотря на усталость, что виднелась на её лице, и не говоря уже от морщинах, что к ней пробирались с годами. — Не опаздывай, сегодня твоё любимое блюдо — острые топокки.       — Хорошо, мам, — тихо ответила Розэ, ожидая, пока мама уйдёт, чтобы продолжить писать дальше и успеть это закончить, чтобы не опоздать на ужин и не огорчить и без того уставшую маму, и скорее, не от работы, а от состояния её любимой дочки.       «В день, когда мы познакомились, была тёплая, солнечная погода. Небольшой городок, в котором жила моя тётя, был очень уютным, как и его объятья. Я была очень рада своему приезду туда, — девушка более-менее спокойно продолжала писать, иногда поглядывая в окно, чтобы продумать и нормально сформулировать предложение — она была отличницей до того момента, пока не перешла на заочное обучение из-за некоторых обстоятельств. — Встретились мы так, будто это предвидела сама судьба. Моя тётя наготовила слишком много кимчхи и решила поделиться со своей подругой — твоей бабушкой, что была на пару лет старше, к которой ты в этот день и приехал, — вдруг девушка почувствовала, что на её лице появилась еле заметная улыбка, но она продолжила писать. Девушка решила, что это последнее, что она напишет в этом дневнике. Розэ решила, что будет лучшим решением вспомнить всё вот так, пройти это снова и просто отпустить, живя дальше. — Почему-то первые пару минут нам было неловко, и именно мне было не по себе. То ли из-за родных рядом, то ли ещё от чего. Но это так. Но позже, именно спустя месяц, ну, может, чуть меньше, всё изменилось, будто та неловкость испарилась и вместо неё пришла в порядочной мере развязность со спокойствием и доверием».       Девушка не заметила, как за написанием её тело расслабилось и даже немного потеплело, будто рядом поставили грелку. Она чувствовала, что, вспоминая хорошие моменты, на потемневшей душе появлялись частички света, а раны на сердце не так кровоточили.       «Как-то в один день мы решили пойти к пруду, посмотреть там на закат, чудеснее дня не найти, — улыбка Розэ стала шире. — Это было волшебно. Красивый розовый закат, еле слышные сверчки, чистая прохладная вода и мы вдвоём. Будто в фильме. Впервые, когда мы увиделись, в первом взгляде — чувствовалась искра. Будто нас связали такой крепкой ниткой, что связывала руки до крови, но без боли. Теряя эту нитку, эту связь — ты чувствуешь, что падаешь в пропасть. Чувство, будто именно сейчас появляется та боль, — девушка оторвалась на секунду от написания, разминая руку, что давно отвыкла писать, а потом продолжила. — Несмотря на это всё, первый месяц лета я тебя ненавидела, ну, может, это и слишком громкое слово, чтобы описать ту неприязнь, но всё же. Мне казалось, что мы совсем разные. Разные принципы, понятия и многое другое. Но позже, я поняла, что это совершенно не так. Ты был такой же, как и я. Со своими тараканами в голове, спокоен и мил, как для парня, и чуток безбашенный — а это то, что я скрывала».       На улице загорелись фонари, что заставило девушку от неожиданности вздрогнуть и оторваться от написания. Включённые фонари светят так ярко, что пара минут девушке понадобилась, чтобы привыкнуть. Но включённый свет значил, что уже пять часов вечера, а значит, у неё есть около получаса, может, немного больше, ведь её семья ужинает около шести вечера. Девушка задалась вопросом, почему мама пришла так рано, а потом подумала, что она не хотела просто предупредить об ужине, она хотела проверить, всё ли с дочкой в порядке.       «Чимин никогда не позволял себе лишнего, был галантен, что в наше время не очень-то часто встречается. Я была очарована его манерами и умением хорошо общаться с девушкой даже в то время, когда мы не ладили. Мы часто прикалывались друг над другом, шутили — да, я это тоже могла, хотя в это мало сейчас верится, — в голове будто играли кадры фильма или даже их собственно созданного сериала, с каждым написанным словом, они были цветными и с чувствами, что когда-то переживала девушка. — Я даже не заметила, как влюбилась. Помню, как уже встречаясь, мы разговаривали об этом, но ни один из нас не мог вспомнить, когда всё началось, когда появились эти искренние чувства, что многие называют любовью. Спрашивали, из-за чего влюбились — точного ответа не было — любили за всё. Тогда я впервые почувствовала, что значит любить и, наверное, в последний раз. Говорят, что первая любовь самая настоящая, всё остальные лишь подобие — верю, я так думаю. Как-то раз где-то прочитала цитату: «Влюбляемся по-настоящему лишь раз, а после ищем лишь похожих». Судя по мне, это так, не знаю, как у других людей».       Девушка посмотрела на часы, что весели на стене комнаты, они медленно переходили с цифры на цифру. «Так медленно, — подумала Розэ. — Наше с Чимином время летом шло намного быстрее, несмотря на то, что мы так не хотели этого». А после снова перевела взгляд на блокнот и продолжила писать. Она переворачивала его страницы быстро с осознанием, что пишет историю, которая закончилась.       «Всё было идеально. Часто я задумывалась, может ли быть всё так хорошо… Зря, — девушка почувствовала, что после этих написанных ею слов в горле снова появился ком, и вот-вот слёзы польются. Еле сдерживая себя, девушка продолжила. — Позже прочитав где-то: «Никогда не нужно говорить, что сейчас всё хорошо, а после думать, будет ли так дальше» и поняла, что вот оно — проклятье, что я сама будто наслала на нас. Глупая девчонка, — слеза, не удерживаясь, упала с глаз, сбегая по щеке, Розэ рукавом её легонько вытерла и продолжила писать дальше. — Мы были счастливы, всё как у влюблённых: взгляды с искрами, поцелуи, от которых перехватывало всё внутри, в животе порхали бабочки, кровь кипела, мурашки по телу бегали… Я всё это пережила, наверное, я счастливица, но я себя таковой не чувствую, точнее, не совсем так».       Девушка почувствовала, что вот тот самый момент рассказать самой себе, признаться самой себе во всём, вспомнить всё в самых мельчайших деталях, понять для себя прошлое, решить будущее.       «Прошло около трёх лет, как мы были вместе, как вдруг всё рухнуло. Для нас не особо было важно считать каждую «нашу» дату, но эту я помню, будто она была выгравирована внутри меня — пятнадцатое апреля две тысячи двадцатого. В этот день я захотела чего-то особенного, всё сразу: клубнику, сушёную рыбу и молоко — хотя смешивать всё это было опасно, но чего только не хотелось тогда мне… Мы сели в наш автомобиль и поехали в магазин. Дорога была весёлой, мы включили песни популярных k-pop исполнителей… пели, я даже подтанцовывала, ничего не предвещало беды. Как вдруг в нас влетает грузовик, — девушка почувствовала, как внутри живота что-то сжало и дышать стало труднее. Она дышала чаще, глотая воздух, по щекам побежали слёзы, она почувствовала, как хрипы раздались из её уст. Розэ пыталась спокойно сидеть, продолжая писать — удавалось с трудом. — Нас отбросило и много раз перевернуло, ударяя со всей силой об асфальт, но в тот момент я даже не могла толком осознать, что произошло. Стекло разбивалось на маленькие кусочки, следом раня нас. Кровь лилась. Помню, когда машина остановилась и я оказалась вверх ногами, Чимин был без сознания, а я еле держала глаза открытыми. Я пыталась что-то сказать, честно, уже не помню, что именно. Всё было расплывчато, больно. Чувствовала, как теряю себя. Последнее, что видела, это как какие-то люди пытались нас достать из машины, и всё, — Розэ подняла голову вверх, надеясь, что так слёзы будут течь не с такой скоростью. Боль внутри разрывала, будто покидая тело с каждым написанным словом. Душа болела настолько, что девушка по несколько секунд пыталась не дышать, не двигаться. Она тихо взвыла, пытаясь освободиться. — В больнице мне сказали, что я потеряла обоих. Трёхмесячного ребенка в утробе, что в тот день так сильно просил несочетаемые продукты, и любимого. Я ужасно плакала, плачу. Больно до ужаса. Я была в истерике и не верила в то, что мне сказали. Этого просто не могло быть, не могло. Я не чувствовала ничего, кроме боли, — вдохнув новую порцию воздуха, девушка пыталась успокоиться. — Сейчас я пытаюсь… пытаюсь… их отпустить. Я должна».       Девушка чувствовала, как от этих слов сердце разрывалось от боли, а душа билась о стенки организма не в состоянии быть на месте, не в состоянии спокойно реагировать на такие больные слова.       Розэ вдохнула полные лёгкие воздуха.       — И я отпускаю, — вслух проговорила Розэ, закрывая глаза, из которых бежала прозрачная жидкость без остановки.       «И я отпускаю», — через время написала Розэ.       Ещё немного посидев на подоконнике и посмотрев в холодное окно, девушка решила, что уже пора спускаться вниз на кухню, к родителям. Девушка спокойно вдохнула воздух и слезла с подоконника. Она подошла к столу, притронулась к шее, где под тонкой ночной футболкой виднелся кулон с ключиком, взяв его, она открыла ту полку и положив туда дневник, закрыла.       На душе всё ещё тяжело, а сердце болит, но Розэ будто в порядке. Эта боль потери всегда будет с ней, всегда будет преследовать, но, отпустив её, ей будет немного легче, она сможет начать жить проще, возможно, не так, но она будет пытаться. Цитаты, что она писала ранее в дневнике… она всё ещё в них верит, но, возможно, не такую любовь, но другую, найдёт. Нужно время, силы и прощение себя.