ступеньки

Олег ебёт так, что рационально думать не получается. Только скулить, шепча: «господи-господи-господи», — Дима дрожит и оставляет отпечаток ладошки на запотевшем стекле. В машине неудобно, тесно и дышать уже нечем, духота отдаётся тупой болью в висках, хватает за горло, а Олег вжимает щекой в сиденье и держит, тискает за ляжку, рвано толкается, и настолько плохорошо, что вот-вот вырубит; Дима царапает обивку и просит не останавливаться. Потом Олег курит. Олег всегда курит после секса и залипает в астралы, бездумно гладя по коленке. Дима обычно сидит рядом, заёбанный и растрепанный, восстанавливает дыхание и общий вид робкого школьника, только вот румянец не уходит, остаётся искусанная шея, — Дима чувствует себя отличницей, которая даёт на каждой вписке. И никаких оправданий. Предпосылок, факторов, высоких мотивов. Просто встретил и щёлкнуло в голове тумблером: «ёбтвоюмать х о ч у». Взаимно заискрило как-то там и что-то там, и с первой встречи до бесконечности: как собаки в подворотне, поддаваясь инстинктам, на капоте в лесу или прижимаясь к стене в туалете ТЦ; ни стыда, ни совести. Диме в Олеге нравится штангирование и вайбы волчары из пацанских цитат, а ещё кожанка, немотивированная агрессия, форд с откидными сидениями, — в багажнике прикольно, правда, перетягивая на себя инициативу в позе наездника, Дима просчитывается и затылком стучится об крышу. А Олегу в Диме нравятся кеды, глупая привычка краснеть, рубашки под свитера, неумение красиво стонать. Очки ещё. Дима всегда очень старается, когда сосёт, и тут должна бы быть какая-то шутка, потому что у Олега большой, а у Димы мелкая челюсть — в первый раз диссонанс приводит к порванному уголку губ, но на этом не заканчивается: Дима размазывает кровоподтёк по подбородку, Олег спускает ему на очки. И говорит: «не снимай». Ну, со связанными руками особо не снимешь. Олег стягивает запястья ремнём, шлёпает по заднице. На заброшке странно и антисептично, Олег как джентльмен стелит куртку; Дима теперь по всем фронтам хорошая девочка, целующаяся с хулиганом за гаражами. При всей визуальной жёсткости Олег никогда не переходит грань: грубый секс по обоюдному иногда выливается в грубую нежность. Олег вылизывает где-то полчаса и Дима растекается дофаминовой лужей, всхлипывая и умоляя, потому что ну сколько можно, Олег, пожалуйста, хватит, я сейчас умру. Олег не слушает. Олег продолжает, и Дима буквально воет, зарывается Олегу в волосы, а из магнитолы херачит ДДТ и это всё такой сюр; Дима кончает уже раз пятый, почти насухую, выгибаясь до боли в крестце. Гормоны, конечно, разъёбывает. Серотониново-окситоциновая агония, кукушку скашивает по Фрейду: Диме уже физически надо и не сублимирует ни пальцами, ни дилдаком с алика, — Диме нужно, чтоб держали до синяков и ебали до истощения, и чтоб на груди раздражение от колючих поцелуев; в общем, Диме нужен Олег. И, вроде бы, обоюдно. Пока на периферии Димин бешеный по крышам гоняется за Олеговым бешеным, Дима с Олегом в самом прямом смысле драгоценное время проёбывают. Без особых прелюдий, в рандомных местах, в первых попавшихся позах, в общем, так, как ни в коем случае нельзя, — Диму с детства учили, что человек разумный от животного отличается тем, что вместо секса со своей симпатией способен обсудить Достоевского. К сожалению, Диме некогда. Диме ебаться надо, а не за высокие материи тереть. Жизнь коротка, живите быстро, всё такое. Диму не водят на свидания и не держат за руку на парапете «этажей», но целуют в заплёванном подъезде под выкрученной лампочкой, — достаточно, чтобы растаять и потечь, цепляясь за мокрый тренч. Питерский дождь такой ласковый и такой спасительно-беспросветный; заливает окна машины и глушит шаги, и будто даже есть повод принять акт заботы в поднятом над головой плаще и кофе из фургончика. А потом в комнаты. Лофты на верхних и аренда почасовая; Дима не то чтобы брезгует, скорее, просто знает, что на этой кровати до них уже была не одна сотня тел. Олег шутит про шампанское и лепестки роз, а Дима улыбается, хотя, наверное, тут погрустить больше в тему, потому что никогда не было, а очень хочется. Но Дима улыбается. Дима улыбается в принципе чаще, чем хочется, потому что улыбка — привычка на уровне привычки смолить у того же Олега, и это даже не фальшь, это черта персоналии, которую никуда не денешь; Олег говорит, что Диме улыбка идёт. Ещё Олег целует, прихватывая зубами, оставляет меточки, и сигарету кусает красиво так, — Дима украдкой щёлкает на мобильник, чтоб нарисовать как-нибудь потом. Олег очень фактурный, мрачнее тучи и ярче солнца, скорее всего, тот ещё конч, в общем, Димин архетип от и до. Дима крашится на ладони в шрамах и всю вот эту полусолдафонскую дрянь; Дима нимфетка и готов кончить уже просто от того, как легко Олег подхватывает на руки, чтоб прижать к стене. В туалете трехзвёздного по дубльгису клуба холодные кафельные стены, а на контрасте с кожей холод это почти больно, и замок, как назло, не работает, короче, всё очень-очень рисково, — Диму ведёт, заставляя судорожно сводить-разводить коленки. Потому что риск это сексуально, и чуть более сексуально, когда под коленки хватают и пальцем коротко во внутренней стороны бедра чертят, — ах! — сексуально, когда трахают бесцеремонно и одновременно чутко. Дима не говорит «нет». Не потому что скромный или жертва абьюзивных отношений, боже, что за бред? Просто Олег никогда не предлагает чего-то, на что хочется ответить отказом. Из-за посттравма (если верить досье) Олег чуток дефективный и с пунктиком на контроль, а Диме так нравится ремень с тяжелой бляшкой и отыгрывать робкого мальчика, — в общем, тема садомазо получает резкий апгрейд после разговора за фетиши. Вместе с апгрейдом непосредственно отношений апгрейдится и локация: Олег, похоже, слишком вживается в роль папочки и снимает апартаменты для блуда, как сам их и зовёт. Диме апартаменты нравятся. Особенно плотные шторы в пол и кровать-траходром, к которой Диму почти сразу же пристёгивают служебными наручниками (как говорится, если ресурс есть, его надо использовать); к разнообразию ниш добавляются кухня и душевая. Диме нравится вид с девятого, Олегу нравится секс с посторонними предметами, — всем всё нравится, всё у всех хорошо. Настолько хорошо, что иногда соседи стучат по трубам и Диме стыдно, поэтому перед выходом в подъезд Дима всегда смотрит в глазок: нет ли кого на площадке. Олег беззлобно смеётся. Олегу на чужое мнение поебать, и это очередная из тысячи причин, почему именно Олег. С Олегом удобно, пусть не на постоянке и без завтраков в постель — это всё стереотипы, навязанные масс-медиа, тут важно другое. Дима в Олеге не ищет поддержки, но Олег пару раз подбрасывает фанфакты по запутанным делам и это очередной балл в его пользу в инфернальном сравнении, — Олег может и хочет помочь, вау, с чего столько любви? «С чего» — такая неправильная формулировка, на самом деле. Любят не с чего и не за что-то, это Дима точно знает, потому что если у любви есть повод — это «нравится» или попытка манипулировать. Дима именно что любит Олега, любит в нём всё без разбору: плохое, хорошее, приятное, раздражающее. Дима не боится говорить «люблю», он экспрессивен и готов любовью разбрасываться, хватит на всех, Диме не жалко и даже не надо взаимности, — а Олег тоже говорит «люблю». Дима кивает: хорошо. Не суть важно, как именно Олег его любит, Диму устроит любая из семи форм. Кстати, форма — одна из наиболее сексуализированных концепций. Олег аж светится, когда с Китая приходит прикид японской школьницы. Дима фоткается в зеркало на дверце шифоньера, полчаса пытаясь красиво встать, Олег пишет «охуенно» с точкой и просит присовокупить к образу кеды и очки; Дима фоткается. сидя вполоборота, демонстрирует максимум похабщины от приличного. Олег набирает-стирает раза два, отписывает: «вечером буду». На этот раз с апартаментами не клеится, так что Олег приезжает прям к Диме на съёмку и с восторгом пацана, которому подарили машинку на радиоуправлении, лезет под юбку. Диме в кайф и немного неловко: с фоток в зале на разврат смотрит мамка. (Мама, извини, просто он охуенный, самый лучший и вообще, мам, ты бы знала, какой он славный.) А утром сладко. Именно сладко, точнее не скажешь. Дима просыпается уже за девять и на пороге кухне в умилении зависает: Олег колдует над плитой, по правую руку смарт-колонка рассказывает новостную сводку. Дима хочет подкрасться со спины и обнять, затискать до щекотки, но у Олега профдеформация и Димина инициатива, скорее всего, окончится случайно разбитым носом, поэтому Дима вполголоса говорит: «доброе утро». Олег оборачивается, коротко улыбается: доброе. На завтрак гренки с маминым вареньем и омлет по-испански. Вкусно и вкуснее вдвойне от того, что готовили с любовью; Дима чмокает Олега в щёку, перегнувшись через стол. И Олег, оказывается, помнит, сколько ложек сахара Дима кладёт в чай. Это интимнее всех постельных сцен вместе взятых, слюнявых поцелуев и прочих непотребств, настолько интимно, что хочется прижаться-зажмуриться, чтоб совсем хорошо-хорошо, но после завтрака Олегу пора. Олегу постоянно пора и куда-то надо, такой он занятой человек, — Дима не обижается, потому что всё равно за выходной надо добить отчёты, а с Олегом под боком физически не получится: слишком много манящих альтернатив. Утро из сладкого становится приторным: они долго целуются под вешалкой в коридоре и Дима зачем-то стоит потом у окна на двор и, высмотрев Олега, садящегося в машину, машет рукой. Олег, подняв голову на окна, отмахивается в ответ. Дима чувствует, как по груди разливается тёплая патока. Очень уж всё это конфетно. Так, как и надо.