First Love

Любовь. Какое сильное и вместе с тем отчаянное слово. Надо же! Сколько в ней радости, грусти, свежего чистого (либо вязкого и удушливого) воздуха, необъятной нежности, боли и одновременно скрытого смысла, который не подвластен людским умам. Бессмысленно пытаться понять любовь. Это никогда не удастся сделать ни великим поэтам, слагающим оды и поэмы, ни художникам, пишущим на холстах красками шедевры живописи, ни выдающимся учёным, награждённым Нобелевской премией за вклад в науку. Никому! Это можно лишь ощутить или посвятить кому-то другому, но не более того. На большее никто в этом мире не способен. Пальцы брюнета мягко касаются клавиш фортепиано, начиная неторопливую игру, и прикрыв глаза, парень полностью растворяется в музыке, поглощённый её настроением и чувствами. Мелодия плавно разливается по залу, наполняя помещение своими волшебными звуками, и кажется, что она и в правду живёт, рождённая под умелыми руками музыканта. Чимин слушает молча, смотрит на парня с другого конца зала, и так же, как и автор, уносится в безудержный поток этой светлой магии инструмента. Мысли стремительно покидают его голову и рассеиваются, теряясь в абсолютной гармонии чувств и душевного равновесия. Блондин может стоять вот так часами напролёт и неотрывно слушать живительные звуки мелодии, когда за фортепиано садится Юнги. Его талант не знает предела, а потому Чимину кажется, что даже играя одну и ту же мелодию, Юнги с каждым разом делает это всё лучше и лучше. Невероятно красиво! First Love – любимая композиция Чимина. Слушая, он начинает осознавать некоторые вещи, о которых просто так вряд ли бы когда-нибудь вообще задумался. Например, то, что настоящая любовь не умирает. Как бы неправдоподобно не звучал для кого-то данный факт, но это действительно так. Погибнет скорее носитель любви, а сама она лишь мутирует и станет воспоминанием. Призрачным, далёким, порой неуловимым, но тем не менее живым. Любовь не знает слабости или страха перед чем-либо. Даже перед смертью. Её мечта – вечно дарить душе счастье и оберегать от боли. До самого конца и любыми средствами. Это главное, – непоколебимый смысл её существования. Любовь – это своего рода красота. Прекрасная оболочка жизни, которой любуются, которую боготворят. Она словно неземная, присланная из космоса, ибо земля не могла породить такой красоты. Она целиком состоит из миллиардов мерцающих звёзд, бриллиантовыми россыпями разгоняющих темноту вокруг, десятков галактик с заключённым в них неизведанными мирами, и чёрных дыр, засасывающих в своё нутро здравый смысл, объективность и логику, оставляя лишь чувство бесконечного вдохновения. Мелодичные звуки, сладко разливающиеся в воздухе, объединяются в одну историю. Поют о высоких чувствах одной любви, которые долго шли по извилистым дорогам жизни, натыкаясь на внезапные радости, потери, разочарования, грусти, приключения, но так или иначе сталкивались друг с другом снова и снова на перекрёстках петлистых тропинок. И это был очень долгий путь. Чистые нежные ноты летят из-под изящных длинных пальцев Юнги, бережно и даже заботливо скользящих по черно-белым клавишам, и что-то переворачивают в груди Чимина. Он закрывает глаза, медленно тянет воздух носом и будто наяву вдруг видит все прошедшие моменты их с Шугой общения за восемь лет существования группы Bangtan Boys. Все их дружеские посиделки, леденящие душу ужастики на ночь, праздничные вечеринки, выматывающие репетиции и концерты, – каждый миг, проведённый рядом. Они вместе смеялись, вместе плакали, радовались творческим и личным успехам друг друга и никогда никого не оставляли в одиночестве, как бы самим не было тяжело. Забота и внимание друг к другу переполняли их всегда. Мелодия постепенно ускоряется, плещет красками звуков, и всё воображение Чимина заполняют различные кадры их жизни, сменяясь один на другой со стремительно растущей скоростью. То, как они вдвоём поздно вечером возвращались из студии, где обсуждали детали первого выступления с песней Tony Montana, то, как, напившись вусмерть на дне рождения Хосока, уснули прямо на диване в окружении других так же перебравших мемберов, то, как Чимин почти сутками напролёт сидел у постели Юнги, когда тот тяжело заболел гриппом и из-за высокой температуры уже начал бредить и беспокойно метаться по кровати в лихорадке. Вот они вместе играют в шашки, до конца не желая уступать друг другу победу, вот яро спорят из-за отдельной комнаты, которая по правилам жеребьёвки теперь должна достаться Чимину, а вот они заливаются хохотом от уморительных историй, вытирая выступающие капельки слёз, и шутливо кривляются, забавно изображая друг друга. Раньше Чимин отчаянно пытался отрицать свои чувства к старшему. Отнюдь не дружеские. Списывал это на жесты доброты и внимания, усталость, давление, нервы и многое другое. Прятался, прятал, игнорировал, зарывал глубоко внутри, но с каждым новым днём всё больше начинал осознавать, что дальше это не может продолжаться так. Однако и делать какие-либо шаги вперёд не пробовал, ибо страшно. Безумно страшно потерять то, что он и так имел, – возможность находиться рядом. Ведь они действительно были близки, и блондин никак не мог решиться рискнуть этой близостью взамен на что-то большее, призрачное, чего могло и не быть. Юнги мог просто развернуться и уйти. Оттолкнуть, оставить Чимина одного в этом жестоком мире и больше не вернуться. А ведь Чимин единственный, кого рэпер подпустил к себе настолько близко. И младший бы не пережил такой потери. Или же брюнет мог и вовсе посчитать Пака конченным извращенцем и начать презирать. Этот вариант развития событий был самым страшным в голове младшего. Но сейчас, стоя у окна, в тусклом свете опускающихся сумерек, и слушая мелодичную игру хёна, Чимин понимает, что больше не может игнорировать то, что творится у него в душе. Этот вихрь эмоций, чувств, переживаний, разных глупых желаний и мыслей просто разрывает изнутри, заставляя жмурить глаза от своего переизбытка и бояться (и одновременно жаждать) упустить это самое осознание. Потому что это стало слишком тяжёлой ношей. Почти три года Чимин искренне надеялся, что Юнги тоже испытывает к нему что-то большее, чем просто дружеские чувства. Хотя бы капельку. Он лелеял в себе эту надежду, буквально жил ею и каждый раз задыхался, когда понимание того, что ничего не получится и лучше сдаться, настигало его. Било всегда в спину, и сильно, разворачивало все внутренности в кашу и жестоко тыкало носом в правду, от которой блондин так отчаянно пытался сбежать. Очень жестоко! Вот и сейчас Чимин задыхается. Стоит в полумраке, не отрывая взгляда от сидящего за фортепиано музыканта, чувствует, как ужасно печёт в груди и жжёт глаза, как стремительно расплывается изображение перед ними, и беззвучно глотает горькие слёзы, зажимая себе рот ладонью. Дрожит всем телом, будто в лихорадке, и надеется лишь на то, что в вечернем сумраке и звуках музыки никто его не заметит. Ужасно больно. Невыносимо! Кажется, вот он, Мин Юнги, совсем близко, – сто́ит только протянуть руку, и сможешь коснуться, но… между ними пропасть. И оттого ещё страшнее. А мелодия между тем достигает своего апогея, поэтому, снова крепко-крепко зажмурившись и вытолкав из себя часть негативных рассуждений и каплю отчаяния, Чимин возвращает всё внимание к музыке, поглощая в себя её рвущиеся на волю эмоции и смешивая их с собственными. А мелодия вещает о том, как Любовь, поднявшись ввысь, живёт по-настоящему, радуется каждому солнечному лучику, кружит под перистыми облаками лазурного неба, бросая на землю причудливые тени, неудержимо бегущие по тропкам жизни, носится по земле ветром, спотыкается, падает, снова встаёт и ни минуты не стоит на месте, будто остановись она на мгновение, и всё исчезнет. Уйдёт. Она счастлива. Прекрасна. Играет свою жизнь наилучшим образом, чтобы ни о чём потом не пришлось жалеть. Чтобы когда-нибудь потом можно было смело сказать, что она ЖИЛА. Но вот мелодия постепенно сбавляет свой темп, близится к завершению. И Любовь замедляется. Она уже не носится быстрым воздухом по миру, играя солнечными зайчиками с птицами и котятами, не смеётся так звонко, что всё вокруг начинает цвести красками и хохотать с ней вместе от неописуемой живой радости, распирающей изнутри, и не светится счастьем, как буквально пару мгновений назад, когда, окрылённая, она колесила по миру в приключениях и радостях. Она будто упала в яму и теперь не может выбраться. Карабкается, отчаянно зовёт на помощь, стирая в кровь пальцы, ломает ногти, пытаясь выползти наверх, и плачет, плачет, плачет. И вот силы покидают её лёгкое тело, она обессиленно опускается на колени, теряя последний кислород из лёгких, и замолкает. Теперь уже навсегда… Чимин отворачивается к окну и закрывает рот ладонями, пытаясь удержать рвущиеся наружу всхлипы. Слёзы мочат его щёки, кисти рук, капают на белоснежный подоконник, а блондин судорожно пытается протолкнуть в лёгкие хоть немного воздуха. Бесполезно. Его плечи трясутся, в груди ужасно щемит и болит – воет, а голову будто стянул металлический обруч, вызывая сильную давящую боль. В горле же застрял горький ком рыданий, который невозможно проглотить, как ни старайся, и который отзывается ноющим болезненным дискомфортом во всей голове, отчего даже сводит щёки и скулы. Неужели так же будет и с ним? Неужели он тоже будет лежать и жалобно скулить, не имея возможности охрипшим от рыданий голосом позвать на помощь? Неужели его любовь тоже угаснет, так и не получив ни капли тепла от него? Он так и останется для Чимина несбывшейся мечтой? – Чимин?.. – блондин вздрагивает, когда ему на плечи ложатся чужие и одновременно такие родные руки. Он и не заметил, что мелодия давно кончилась, и не понял, что старший, покинув своё место, увидел в голубом сумраке комнаты зашедшегося в рыданиях Чимина. – Почему ты плачешь? Брюнет обхватывает младшего одной рукой за талию, прижимает спиной к себе и, положив ему на лоб прохладную ладонь, заставляет запрокинуть голову и положить её на своё плечо. – Эй, тише… – на ухо обеспокоенно-дрожащим шёпотом. – П-пр-рости, х-хён… – заикаясь, сквозь рыдания, скулит Чимин, не отнимая рук от лица. Его всего трясёт, слёзы без остановки капают на белую толстовку, оставляя серые пятнышки на мягкой плюшевой ткани, а ноги вот-вот грозят подогнуться и уронить своего владельца на холодный пол. Он сам не понимает, за что именно просит прощения: то ли за то, что разревелся на пустом месте, то ли за то, что хён видит его таким жалким, то ли за свои чувства к старшему. Впрочем, неважно. Он во всём этом виноват. Юнги осторожно обхватывает запястья блондина и не без усилий убирает их от его рта, бережно прижимая к телу. Из груди Чимина тут же вырывается громкий всхлип, кажущийся просто оглушающим в гробовой тишине зала. Пак жмурится, пуская новые дорожки влаги по лицу, и отчаянно вжимается лопатками в грудь старшего, чувствуя тепло его тела даже через несколько слоёв одежды. И начинает рыдать уже в голос. Взахлёб. – Тшшш... тише, не плачь. – растерянно пытается успокоить его Юнги, не понимая причину такой безмерной тоски и всепоглощающего отчаяния в голосе младшего. От каждого нового звука, разлетающегося приглушённым эхом по помещению, в груди брюнета становится так больно и тяжело, что уже почти нет сил терпеть. Хочется обнять ещё крепче, прижать к своей груди теснее, полностью спрятать от окружающего мира и просто уткнуться носом в шелковистые пряди слегка отросших волос, невероятно пахнущие цитрусом с лёгкими нотками корицы. Что, собственно, Юнги и делает. Он убирает на мгновенье руки, разворачивает младшего лицом к себе и вжимает в свою грудь, не оставляя тому и шанса на сопротивление. Впрочем, Чимин и не пробует вырваться, а совсем даже наоборот, прижимается всем телом к хёну и, уткнувшись губами тому в плечо, рыдает во весь голос, не сдерживаясь. У каждого человека есть свой предел. – Всё хорошо. Я рядом. – Юнги тихонько утыкается носом Чимину в шею и ласково гладит ладонью по спине, успокаивая. Никогда. Никогда ещё Юнги не видел его таким. Разбитым, отчаявшимся, уязвимым. Младший всегда был на позитиве, энергии – хоть отбавляй, улыбка редко сходила с его лица, и каждый, кто находился рядом с ним, ощущал его внутреннее тепло, сочащееся прямо из-под кожи. Чимин дарил его буквально всем. Но теперь похоже его лимиты себя исчерпали. Вместо радости, стремлений, оптимизма, безграничной заботы по отношению к кому бы то ни было и льющегося из недр души солнечного света, греющего и ослепляющего всё вокруг своим золотым сиянием, осталась лишь гулкая холодная пустота. И это мрачное большое нечто теперь разъедало его до костей. Он всегда отдавал. Никогда не сомневался и делился всем, что имел, даже самым последним. Но теперь всё немного иначе. Жизни свойственны непостоянства, – роли поменялись. Теперь забота нужна ему. И Юнги даёт её. Всматривается в его покрасневшие глаза, пытаясь понять, что довело его донсена до такого состояния. Кто или что могло довести солнечного непоседливого Пак Чимина до горьких слёз. Но в глазах Чимина столько грусти, что даже у такого сильного и сдержанного человека, как Юнги, больно щемит сердце, и к горлу подступает ком. Блондин выглядит таким разбитым, отчаявшимся, слабым, что у Шуги никак не выходит себя сдержать. Все чувства к этому человеку вдруг становятся настолько сильными, отчётливыми и неконтролируемыми, что совладать с собой Юнги уже не представляется возможным. Поэтому парень обхватывает щёки Чимина ладонями и близко-близко наклоняется, легонько задевая его нос своим, а после мягко касается губами мокрой от слёз щеки и оставляет на вспыхнувшей коже младшего несколько лёгких успокаивающих поцелуев. Впрочем, брюнет скорее не целует, а просто прижимается губами к солёным щекам Пака. Теперь Юнги пытается передать Чимину часть своего тепла. Однако работает это двояко. В сердце младшего бьёт ударная доза адреналина. В голове всё становится мутным и, парень уже совершенно не понимает, что происходит вокруг. Юнги стоит так близко, что Пак ощущает своей грудью сердцебиение в груди напротив. И это пугает и расстраивает почему-то ещё больше. Наверное, потому, что это всего лишь поддержка друга. Во всяком случае, Чимин так думает. И этим мучает себя ещё больше. – Что случилось, Чимин-а? – в пол голоса осторожно повторяет Юнги, продолжая стоять вплотную. – Ты можешь всё мне рассказать. Я помогу, чем смогу, ты же знаешь. Чимин рассеянно кивает головой, сам не зная в какую сторону. Он и правда понимает, что Юнги сделает для него всё, даже если будет недоволен или зол. Но… что будет, если Чимин расскажет Юнги правду? Будет ли тогда Мин также добр к нему и не рассмеётся ли в ответ на его идиотские признания? Или, может, просто пошлёт? Какое-то время Чимин мечется в сомнениях, из последних сил пытаясь слушать голос разума, а не вопящее сердце. Но всё же те усталость и отчаяние, что копились в груди Чимина годами, не оставляют парню никакого выбора. Он и так слишком долго бегал от Юнги, скрывая то, что творилось в его уставшей душе, и так слишком долго молчал и скрывал правду, а ведь Шуга лжи явно не заслужил. И вообще Чимин слишком заебался. Слишком много этих грёбаных «слишком»! Это всё не может больше продолжаться так. Потому поток слегка бессвязных, но самых искренних слов сам лезет наружу сквозь рыдания и оглушающий страх быть отвергнутым. Главное, чтобы он знал. А об остальном Чимин подумает после. – П-п-прост-ти… – выдыхает младший сквозь громкие всхлипы. – Пр-рости мен-ня! Я… я не должен был… – выходит практически неразборчиво, и Чимин опускает голову, пряча лицо, потому что смотреть в тёмную бездну этих внимательных глаз становится просто невыносимо. Слишком больно. – За что ты извиняешься, Чимини? – не может понять Юнги. В груди скребётся какое-то непонятное чувство, но даже, собрав все мозги в кучу, парень не может дойти до того, о чём толкует младший. – Э-эй, посмотри на меня. – он прижимает одной рукой Пака к себе за талию, а пальцами другой мягко подцепляет чужой подбородок, вынуждая поднять голову. – Чего ты не должен был? Я не понимаю. – Т-ты… я… я не должен был… так нельзя. Так больно-о-о! – блондин прижимает руку к своей груди, – там, где находится сердце, – и сжимает её в кулак, тихо скуля и трясясь от рыданий. – Мне так плохо, хён! Я больше так не могу, это невыносимо! – Расскажи мне всё, как есть. – Просит старший уже почти жалобно, потому что такой несчастный вид парня чересчур больно бьёт по нервам. – Не знаю… ты возненавидишь меня. – мотает головой Пак, хватая ртом воздух. В мгновенье ока вместе смешиваются паника, непроглядный туман в сознании и горечь от собственных слов. Как вообще его язык мог повернуться сказать такие отвратительно-ужасающие вещи? – Глупый, что ты несёшь? Как я могу? – Шуга отрезвляюще встряхивает парня за плечи и нетерпеливо заглядывает в зарёванные глаза, всё ещё ожидая объяснений.– Этого никогда не будет, слышишь?! «Что же делать?!» - испуганно мечется внутри себя Чимин, вдруг осознавая, насколько близко к опасной черте они подобрались. Голова буквально взрывается от внезапного потока мыслей. Рассказать? Признаться? Выложить всё под чистую, чтобы больше не сомневаться? Или соврать что-нибудь, лишь бы только Юнги не узнал правду и не ушёл? Как всё сложно! Чимин слабо мотает головой, пытаясь хоть немного прояснить сознание, однако выходит, откровенно говоря, паршиво. Парень с минуту стоит молча, стараясь избегать пристального взгляда старшего, и глубоко, насколько это позволяли не утихающие всхлипы, выдохнув, наконец решается на шаг. – П-прости меня за то, что я… что ты мне… н-нравишься. – совсем тихо шепчет Чимин, глотая слёзы и опуская голову ниже некуда. – Прости меня, х-хён, – он запинается, чувствуя, как садится голос и болезненно сводит глотку, громко всхлипывает и на несколько секунд снова замолкает, – за то, что я посмел относится к тебе в таком ключе. Это неправильно, я понимаю, но… я ничего не могу с этим сделать. Я… я… – Подожди, Чимини. – ошарашенно обрывает Пака рэпер, не веря в то, что только что услышал. Он настойчиво поднимает голову танцора ладонью и пытается найти в карамельных глазах хоть что-нибудь, что могло бы объяснить столь странные слова. Но не находит ничего. Лишь невыносимую усталость и тоску. – Я т-тебя л-люблю-ю, хён. – заикаясь, всхлипывает Чимин, и Шуга чувствует, как тот вот-вот снова зайдётся в истерике. Чимин выглядит таким растрёпанным, трогательным и беззащитным, что Юнги не может не почувствовать болезненный укол в сердце. Ему до безумия хочется обнять этот тёплый сжавшийся комочек слёз и страха, стиснуть в объятьях и отобрать все его накопившиеся переживания, заменив их радостью и солнечным теплом. Чимин кажется таким маленьким. А печаль в нём необъятная. Юнги не сдержавшись, подаётся вперёд и, уже не задумываясь о последствиях, касается губами мягких влажных губ младшего. И мозги обоих зависают. Всё это так странно. Очень странным казалось Шуге то, что он испытывал по отношению к Чимину, когда был рядом с этим солнечным мальчиком. Какое-то необъяснимое тепло, трепет и внутреннее умиротворение, которых никак не удавалось ощутить, находись он в компании кого-то другого. Желание быть ещё ближе, соприкасаться плечами, сидя на диване перед телевизором, слышать звонкий заливистый смех, видеть счастливую улыбку младшего. От этих, казалось бы, несущественных мелочей в груди Юнги разливалось такое обволакивающее спокойствие и счастье, что каждый момент, проведённый с Чимином становился для Шуги особенным. И этого хотелось больше. Постоянно. Естественно долгое время никаких задних мыслей не возникало в голове брюнета. Он лишь неосознанно стремился быть ближе к младшему, заботился, как мог (учитывая присущую ему сдержанность во всём), подбадривал, когда тот грустил, и не задумывался о причинах своего столь странного поведения. Во всяком случае, далеко ни сразу он смог осознать и принять, что то, что он испытывает – это уже совсем не дружеские чувства. Они давно и на удивление незаметно переросли в симпатию, что тайно посадила в душе Юнги крохотное семечко, которое вскоре стало безудержно расти с каждым днём их общения с Чимином и в итоге стало, наконец, огромным ветвистым древом, закрывающим своей могучей кроной половину неба. Превратилось в ту самую любовь. Настоящую. Но тихую. Но, конечно, никто об этом не знал и знать не должен был. Мин вёл себя, как обычно, проводил время с Чимином наравне со всеми, ну может чуть больше, и ни разу не допускал и мысли о том, что они когда-нибудь смогут быть вместе. Врать глупо, – этого хотелось. Но стойкая неуверенность в правильности этих отношений не позволяла что-либо предпринять, а вынуждала просто молча плыть по течению. Однако со временем эта тихая любовь стала причинять ощутимую, уже почти физическую боль. Она постоянно трепала нервы, крутила внутренности до тошноты, сжимала холодными липкими пальцами сердце и не останавливалась ни на миг, потому что просто нахождения рядом с Чимином стало Юнги катастрофически мало. Хотелось быть ещё ближе, хотелось ещё больше, хотелось ещё сильнее. Хотелось взаимности. Хотелось, чтобы Чимин смотрел на него, не как на друга, пусть и лучшего, а как на самого дорогого человека в своей жизни. Юнги действительно хотел стать для Пака именно таким. Однако несмотря на бушующий в груди вихрь, Юнги никак не показывал своих настоящих чувств никому. По началу Шугу даже напрягало то, что он ощущал. Желание смотреть на него не отрываясь, чувствовать его тепло, касаться его нежной кожи, крепко держать его маленькие ладошки в своих и не отпускать от себя даже ненадолго. Брюнет сопротивлялся подобному, ведь они с Чимином дружили столько лет, и вряд ли вообще можно было назвать нормальным то, что шевелилось у Юнги в груди, когда он смотрел на своего любимого донсена. Это должно было остаться большой крепкой дружбой. Юнги искренне в это верил. Губы Чимина солёные, мягкие, горячие и такие желанные, что Юнги не может остановиться. Он осторожно, но требовательно касается, сминает их своими, ласкает и чувствует, как напряжённое донельзя тело в руках медленно расслабляется, но всё ещё крупно дрожит. Он сказал «люблю»? Юнги же не послышалось? Это же не может быть правдой, да? Или может? Юнги медленно проводит языком по дрожащим губам младшего и, не чувствуя сопротивления с его стороны, ловко проскальзывает внутрь. Уверенно касается робко дрогнувшего языка, нежного и тёплого, проходится по ряду ровных зубов, ласкает нёбо, и понимает, что тонет. Теряется в водах глубочайшего омута без конца и края, вязнет в глине засасывающего дна, теряет последний кислород из лёгких и захлёбывается чувствами, от которых бежал столько времени. А Чимин не верит. Не понимает, не осознаёт и думает, что окончательно свихнулся. Потому что это всё нереально. Он замирает, не представляя, что должен сделать, и никак не может до конца осмыслить то, что перед ним действительно стоит Мин Юнги и целует его так, словно Чимин – последняя капля воды в умирающем от жажды мире. Он же не должен… Или это жалость? Чимин не знает, что думать, поэтому ему страшно, но он всё же молчит. Замер, словно статуя, и не может осмелиться даже пошевелиться, однако внутри его всего трясёт. Шуга это понимает, чувствует, поэтому действует крайне осторожно, как бы пытаясь сказать, что ему можно верить и бояться вовсе не нужно. И Чимин полностью отдаёт себя в руки Юнги. Пусть делает уже, что хочет, только бы не уходил. Это единственное, о чём сейчас может думать Пак. Потому что больше ничто не имеет значения. В комнате снова воцаряется оглушающая тишина, однако в головах обоих парней это совершенно не так. Для них всё вокруг гремит и воет, шумит, словно они не вдвоём в пустом зале, а в огромной толпе посреди шумной тусы с грохочущими басами музыки и галдежом десятков голосов, сливающихся в один сплошной неразборчивый гул. Голова кругом идёт. Как такое вообще возможно, – сквозь дым сознания задаётся вопросом Пак и не может сосредоточиться на ответе. Ни одной трезвой идеи не возникает в его голове, хотя всё, вроде бы, ясно, как день. Но Чимин подсознательно отталкивает от себя все напрашивающиеся сами собой мысли, в том числе и мысль о возможной взаимности, потому что ошибиться и надумать лишнего ему совсем не хочется. Да и, откровенно говоря, не верит он в происходящее до сих пор. Когда лёгкие начинает саднить от пустоты, а голова в конец перестаёт определять верх и низ, Юнги, наконец, отрывается и кладёт руки Чимину на плечи, слегка сжимая их пальцами. Его затуманенный взгляд вновь обретает серьёзность, даже большую чем раньше, и от этого прожигающего взгляда уже невозможно скрыться. Чимин пытается, весь невольно съёживается, отводит глаза, пытается опустить голову, но тщетно. Пальцы Юнги крепко держат за подбородок, а зрачки заглядывают глубоко внутрь, отчего по загривку блондина бегут мурашки. Ужасно неловко. И страшно. Когда Чимин, наконец, осмеливается поднять глаза, и их взгляды встречаются, то сердце Пака сильно защемляет, а лёгкие терпят болезненный спазм, отчего из груди вырывается судорожный выдох. Юнги всё ещё внимательно смотрит, но ничего не говорит, и это сводит с ума. Лучше бы ругал или обвинял, сказал, что это неправильно, плохо кончится или разрушит дружбу и развалит группу. Пусть скажет, что такие отношения не правильные, запретные, обречённые на провал, и не стоит даже начинать. Но только бы не смотрел так больно! – Ч-чего ты молчишь, х-хён? – едва слышно шепчет Чимин, чувствуя, как к горлу подкатывает паника. Сердце отбивает сумасшедшую чечётку, поэтому в голове стоит нестерпимый гул, сопровождаемый набатом сердечных сокращений, бьющих по ушам так звонко, что перед глазами начинает плыть. А может это слёзы застелили глаза, – Чимин не уверен. Паку кажется, что он умом тронулся, потому что всё происходящее как-то совсем нелогично. Хочется спросить об этом Юнги, чтобы он объяснил, что это только что было, почему он не оттолкнул Пака от себя, а сделал то, от чего психика блондина того и гляди откажется функционировать и даст глобальный системный сбой. Чимин выглядит дезориентированным. Растерянным и сбитым с толку до такой степени, что даже, кажется, забывает, как дышать. В какой-то момент Юнги думается, что это похоже на издевательство над младшим. Он вроде бы ничего и не сделал, но то, каким потерянным выглядит Пак, заставляет Мина чувствовать себя чудовищем. И это ранит. – Как давно? – хрипло спрашивает вполголоса брюнет, всё ещё не отнимая руки от лица напротив. Чимин несколько тушуется и начинает беспомощно бегать глазами по лицу Юнги. По его бледно-розовым губам, по двум крошечным родинкам на шее и на щеке возле носа, по слегка растрепавшимся чёрным прядям, спадающим на внимательные лисьи глаза. Опускается взглядом на плечи, на не прикрытые тонкой тканью рубашки изящные ключицы, на протянутые к нему бледные руки с голубыми линиями просвечивающих сквозь прозрачную кожу венок и неосознанно отмечает, что без макияжа и укладки, в простой домашней одежде Юнги выглядит нереально красиво. Без всего этого роскошного блеска, дорогих костюмов и безупречной осанки, – по-настоящему. Каким-то домашним, расслабленным, притягательным. Таким, что не в сказке сказать! Чимин не может собраться с мыслями. Нужно сконцентрироваться на ответе, но выходит плохо. И, к тому же, это слишком болезненный вопрос. Да и, честно говоря, Чимину не сосчитать уже точно, сколько длятся эти бесконечные метания внутри. Тридцать месяцев или сорок? Может больше? – П-почти три года. – заикается парень на полуслове и чувствует, как по щекам снова начинает стекать солёная влага. Отчего, младший и сам не знает. Наверное, он просто чересчур долго держал всё в себе. Три чёртовых года, а то и больше! И сейчас Чимин впервые кому-то об этом рассказывает, причём не кому-нибудь, а именно Юнги. – Ну чего ты разнылся? – спокойно и даже ласково спрашивает Шуга, наконец, разрушая воцарившуюся тревожную атмосферу, и понимает, что не узнаёт собственный голос. Он, конечно, всегда с Чимином разговаривает спокойно и мягко, старается не грубить и не говорить резко, однако сейчас брюнет даже сам себе удивляется, ведь ему совершенно несвойственно быть белым и пушистым котиком, каким его многие (в основном, фанаты) считают. Чего греха таить, у Юнги скверный характер. Но сейчас, с ним, так не выходит. Музыкант проходится глазами по лицу Пака и неконтролируемо проводит большим пальцем по подбородку младшего, всё ещё не отпуская. Его снова хочется поцеловать. Настолько сильно хочется, что Юнги с трудом сдерживается. Таких мягких чувственных губ, как у Чимина, Мин не целовал никогда. Ни у кого ещё (будь то девушка или парень) Юнги не видел таких искренних и даже отчасти наивных глаз. Никто ещё в жизни рэпера не был таким добрым и отзывчивым, готовым отдать последнее ради дорогих ему людей. И в то же время Пак совершенно точно не являлся неженкой, безнадёжным романтиком или трусишкой. Он просто особенный. Не такой, как другие. Мин даже мысленно соглашается с мнением АРМИ, что называют Чимина ангелом. Они правы, где-то там, за спиной, у него наверняка есть невидимые белые крылышки. Юнги не сомневается. – Почему ты это сделал? – одними губами произносит Чимин, не поднимая взгляда. Почему поцеловал меня, ведь ты должен был остановить меня, а не воодушевлять мою безнадёжную любовь ещё больше? – Надо было сказать мне раньше. – тихо, вполголоса говорит Юнги, наконец отпуская чиминов подбородок. Чимин не понимает. Неужели… Не может же быть, что чувства взаимны, да? – Я боялся тебя потерять. – шёпотом. – Боялся, что ты будешь презирать меня и отдалишься. Что бросишь. Я бы не выдержал. – он опускает растрёпанную блондинистую голову и досадливо поджимает губы. – Да что за глупости?! – чуть громче восклицает Юнги, отчего Чимин вздрагивает. – Даже если бы я был против, я бы никуда не ушёл. Нужно было рассказать. Мы бы поговорили и что-нибудь придумали. – Юнги пытается достучаться до Пака, но тот всё равно не представляет, как подошёл бы к нему и всё рассказал. И о чём бы они потом говорили, – это же немыслимо! А как бы после этого смотрели друг другу в глаза? Да об этом даже думать страшно! – А с-сейчас? – на грани слышимости шепчет Чимин. Он бы промолчал, если бы Юнги не поцеловал его, – не посмел бы даже заикнуться. Но этот поцелуй совершенно его запутал. И что значит «Даже если бы был против»? Что, разве это не так? – Глупый. – беззлобно хмыкает Юнги. – По-моему я уже ответил тебе. Ещё не понял? – Я… я не уверен, что правильно тебя пон… – Прости меня. – обрывает его Юнги, видя, что младший практически ничего не соображает. Он наклоняется ближе, хочет всё сказать более понятно, чтобы не путать Чимина ещё больше. – Я ведь тоже… – он спотыкается, пытается подобрать подходящие слова и немного смущённо (совсем незаметно) выдыхает, – ты дорог мне гораздо сильнее, чем просто друг. Мне с тобой так хорошо, и я не согласен делить твоё внимание ещё с кем-то. И я, наверное, должен был сказать тебе, но мне казалась немыслимой возможность того, что мы будем вместе. Мы ведь дружили столько лет. Я сильно сомневался, что из этого что-то выйдет. Но теперь всё иначе. – Юнги задумчиво вздыхает. – Я убедился, что игнорировать это слишком сложно. Ну, кажется, разъяснил. Во всяком случае Юнги надеется, что Чимин понял и что не будет сейчас заваливать его вопросами, потому что Юнги не готов ответить на все прямо сейчас. Но один вопрос всё же звучит. Самый важный вопрос. – Ты уверен, что не совершаешь ошибки? – Чимин боится. Боится, что разочарует, что не оправдает надежд Юнги, что они разрушат дружбу и даже развалят группу. Боится, что всё рухнет. Но, даже несмотря на это, Чимин без сомнений пошёл бы на такой серьёзный шаг. И он знает, что не будет жалеть о своём решении. Он может пожалеть о том, что вообще влюбился, но о том, что теперь шагнёт дальше, – точно нет. Ему страшно лишь то, что, возможно, Юнги когда-нибудь об этом пожалеет. Это самое пугающее. – Ошибки? – Мин горько усмехается. – Да я сдохну скоро без тебя! Чимин не успевает понять, в какой момент чужие губы накрывают его, и сколько времени проходит с тех пор – тоже для Чимина загадка. В сознании лишь крепко держится ощущение тепла родного тела рядом с собой, сильные руки, сжимающие в объятьях так крепко, что не шевельнёшься, и слабый запах одеколона, дурманящий голову, похлеще самого крепкого алкоголя. Этого момента оба ждали слишком долго. Обстоятельного разговора, конечно, не вышло, но это ничего. Всё впереди. Ни Чимину, ни Юнги сегодня разговаривать как-то не хочется, нервы и так до предела натянуты. Сейчас лучше будет как следует обо всём подумать и осознать до конца то, что случилось. Похоже эта любовь не успела разбиться подобно той, что жила в мелодии Юнги. Той не посчастливилось быть оставленной, брошенной камнем на пыльную землю, в глубокую яму безысходности и боли. Она отчаянно металась, до конца надеясь на внимание того, кого любила, но, когда осознание того, что он не вернётся, настигло её, сердце любви не выдержало. Эта же любовь имеет все шансы на счастливое будущее. Потому что силы, терпение и верность не идут через неё в одном направлении, а вкладываются с обеих сторон в равных количествах. И даже если когда-нибудь она всё же споткнётся и упадёт, разодрав в кровь коленки, всегда найдётся тот, кто её поднимет.