Напишем кровью наши имена

Кэйа смотрит в горящие предвкушением алые глаза и не может сдержать себя от глупой улыбки. Ему так хорошо, так волнительно! Как никогда он ощущает себя влюблённым по уши мальчишкой. Но вместе с тем в душу прокрадывается и тревога — Кэйа не уверен в своём, нет, в их будущем. Они сидят на полу комнаты Дилюка, в полутьме, освещённые только им же созданными огоньками, весело блуждающими вокруг. Один опасно близко подлетел к страницам книги, и если бы Кэйа не был уверен в способностях Дилюка, заволновался бы, что те вот-вот загорятся — однако то, насколько тот мог контролировать своё пламя, поражало. Подобное условие нигде не прописано, однако юноши всё равно переплетают друг с другом пальцы, когда шёпотом произносят слова заклинания: — Напишем кровью наши имена, соединив сердца тем самым воедино. Их смешанная в равных пропорциях кровь, заранее помещённая в чернильницу, приобретает смольный цвет. За преображением оба наблюдают зачарованно. — Будешь первым? — спрашивает Дилюк, склоняясь, чтобы заглянуть в лицо. Кивнув, Кэйа берёт в подрагивающую руку перо, и делает несколько успокаивающих вдохов-выдохов. Когда, наконец, дрожь унимается, то садится рядом с Дилюком, крепче обхватывает кисть и принимается аккуратно выводить на нежной коже запястья своё имя. Удары собственного сердца в ночной тишине практически оглушают. Стоит Кэйе закончить, перо забирают. Дилюк проделывает всё то же самое — обмакнув его в «чернила», вырисовывает каждую букву своего имени, от усердия забавно высунув кончик языка. Переглянувшись, они снова проговаривают строчки, и с тихим восторгом наблюдают, как надписи, багровея, въедаются в кожу. — Мы сделали это, — шепчет Кэйа, и в следующий момент ловит губами чужую улыбку.

***

На свой двадцать первый день рождения Кэйа почти под самое закрытие решает всё-таки зайти в таверну. Не то чтобы с целью празднично напиться — хотелось расслабиться после перегруженного работой дня, который сам же и загрузил, взвалив на себя немалую часть обязанностей Джинн. Думал, работа и истощение помогут прогнать непрошенные меланхоличные мысли, только вот уже на пути к дому понял, что всё-таки хочет увидеть его. Дилюк с непроницаемым лицом наблюдает за тем, как неловко Кэйа усаживается напротив. Неловко отчасти из-за того, что в столь позднее время «Доля Ангелов» обычно закрыта. Мысль о том, что дело в нём, что, вероятно, его ждали, кричит где-то на задворках сознания, но Кэйа настойчиво продолжает затыкать ей рот. Да быть не может. — Сегодня любой напиток за счёт заведения. Кэйа поднимает взгляд, снова возвращая себе вид воплощения уверенности, и ухмыляется. — Ох, ну раз мастер Дилюк столь щедр, пожалуй, — Альберих делает вид, что задумался, — стаканчик виноградного сока. Уже готовый расстаться с самыми лучшими винами Дилюк вскидывает брови, после чего едва заметно приподнимает уголки губ. — Как пожелаешь. В помещении никого кроме них двоих нет. Тишина вполне уютная, несмотря на первоначальную неловкость. Кэйа крутит стакан с жидкостью обманчиво-винного цвета, пальцами гладит приятно удивившую коробочку, которую Дилюк положил перед ним вместе с заказом. Он совершенно не ожидал получить подарок. Кэйа делает глоток, вместе с ним пытаясь впитать немного смелости. Ну и гадость. — Можно попросить ещё кое о чём? Дилюк пытается считать хоть что-то, глядя в сине-сиреневый глаз, или хотя бы понять, насколько человек напротив серьёзен и что стоит ожидать. Не найдя никаких подсказок, вздыхает. И соглашается. Это ведь Кэйа. — Снимешь перчатку? На мгновение просьба заставляет замереть. Но он уже дал своё согласие и не намерен отступать от своих слов. — Тебе это правда важно? — немного погодя, Дилюк всё-таки начинает освобождать руку. Медленно, неохотно, — Всё ещё? Кэйа улыбается, не скрывая грусти. — Даже не представляешь насколько. Дилюк прикрывает глаза. Как-то… тяжело. И устало протягивает руку ладонью кверху. Кэйа мягко берет её в свои, смотрит на собственное имя, написанное им же, гладит подушечками пальцев местами неровные линии (ох, как он нервничал в тот момент). Наблюдать за ним Дилюку больно. Чувствовать касания сухих губ тоже. Остановить бы его — происходящее явно выходит за рамки просьбы, но Дилюк только задерживает дыхание и продолжает смотреть, как поцелуями покрывают уже покрытую шрамами тыльную сторону ладони, пальцы. По телу бегут мурашки. Можно было подумать, что Альберих пьян, только вот виноградный сок в его стакане не оставляет данному варианту права на жизнь. — Кэйа, — Дилюк зовёт тихо, потому что громче попросту не получается. — Прости, — выдыхает рыцарь и прижимается губами снова, — позволь ещё немного… И Дилюк позволяет. Хотя мысль о том, что стоит прекратить — если не ради себя, то хотя бы ради Кэйи, который завтра наверняка будет корить себя за несдержанность — настойчиво бьётся в голове. — Несколько раз она становилась едва различимой. Думал, больше тебя не увижу. Хотел броситься на поиски, только вот даже близко представить не мог, в какой части Тейвата ты мог находиться. У Дилюка тисками сжимает сердце из-за его откровений, из-за понимания, как о нём, оказывается, волновались, и начинают ныть шрамы от воспоминаний о тех днях, которые, как он и сам думал, станут последними. Дилюк наклоняется, свободной рукой касается щеки, чтобы приподнять лицо и взглянуть в видимый глаз — образумить, успокоить, убедиться в искренности, вот только выходит обратное — Кэйа тянется навстречу и теперь касается уже разомкнувшихся ради несказанных слов губ. Поцелуй отчаянный, сладкий — Дилюк планирует почаще наливать Кэйе свой любимый напиток, и никогда не давать губы на растерзание после вина, но тут же себя одёргивает — что ещё за мысли о будущих поцелуях? Усилием воли Дилюк возвращается в реальность. — Кэйа, эй, — пытается образумить между поцелуями, хотя сам почему-то не отталкивает, руки, предатели, тянут к себе ближе, — да постой же ты… — Ещё немного, Люк, прошу тебя. Шумно выдохнув, Дилюк находит в себе силы отстраниться, упирается руками в чужие плечи и опускает голову, переводя дыхание. Кэйа смотрит то ли умоляюще, то ли испуганно — чёрт его разберёт с этой бурей эмоций. Дилюк выходит из-за стойки, так на него и не взглянув, и Кэйа даже не провожает взглядом, только прячет лицо в ладонях, думая, что испортил заново построенное, и теперь они снова отдалятся. Все ещё не понимая, как поступить будет правильнее, Дилюк закрывает дверь — не хватало ещё, чтобы кто-то зашёл в таверну и застал происходящее. Возвращается обратно. Сжавшаяся фигура Кэйи выглядит непривычно хрупко. — Прости. Остановившись позади него, Дилюк стягивает вторую перчатку, бросает на стойку. Тянется обнять. — Я не злюсь. Кэйа чувствует, как рассыпается, когда тёплые ладони скользят по плечам вниз, к бокам, как останавливаются на груди. Дилюк прижимает к себе крепко, носом утыкается в волосы, мажет губами по изгибу шеи. — Свою тоже не стёр? На это Кэйа хрипло смеётся. — А по мне можно подумать, что мог бы? Вопрос действительно звучал глупо. Кэйа зубами стягивает перчатку, потому как устроившуюся поверх руки Дилюка свою вторую он отрывать ни за что не хочет. Рагнвиндр смотрит на открывшееся запястье, только сейчас понимая, что, вообще-то, относится к их связи не столь нейтрально, как старался себя убедить последние три года. И от ничуть не потемневшей, ставшей ещё более алой надписи в груди его растекается тепло.