Волк в маске зайца

— Если бы вы встречались, то кто был бы сверху? — Беззастенчиво спросила девушка, хитро улыбаясь. — Что? — Запинаясь спросил Антон, после чего его щеки залились румянцем. — Конечно я, — сразу после друга произнес Рома, — или ты думаешь, что я бы позволил, — он остановился, пытаясь подобрать правильные слова, однако в тот момент в голову полезли вспоминания о поцелуях, прикосновениях, объятиях, стонах. О том, как Антон сует упакованный презерватив в рот Пятифана, чтобы тот закусил его клыками за край и потянул голову вверх, разрывая упаковку и высвобождая запах латекса, развеивающийся через несколько секунд, после чего искусным движением руки Петров достает саму резинку. После же, когда презерватив таким же быстрым и грациозным движением оказывается на члене Антона, он пальцем едва касается подбородка Ромы, и это легкое ощущение близости заставляет Пятифана шумно выдохнуть и встать на колени. Петров, оказываясь лицом к лицу с Ромой, старается, не прерывая зрительного контакта с ним, взять палитру, на которую он предварительно выдавил несколько цветов акриловой краски, однако чуть не падает, из-за чего Пятифан почти рассмеялся, но вместо этого подал палитру, которая к нему была намного ближе. Обмакивая средний палец в красную, Антон переместил руку вниз и провел по всей длине члена Ромы, оставляя тонкую, слегка неровную дорожку. Петров обмакнул указательные пальцы обеих рук в синий, наклонился, и языком провел по только что самолично оставленному красному следу, корчась от горьковатого привкуса невысохшей краски, а после губами беря головку члена в рот. Пятифан пошатнулся от неожиданности и поместил руку на затылке Антона, но пока не смел ничего больше делать, предвкушая, наслаждаясь ожиданием. Петров медленно поддался вперед, растягивая время, и в тот же момент пальцами аккуратно вошел в анус, пока лишь на пару сантиметров, но уже окрашивая кожу в синий. Рома лишь промычал нечто неразборчивое и томно закрыл глаза. Приняв это за одобрение, Петров на половину взял ртом член, языком вылизывая краску, постепенно привыкая к горечи, и параллельно вставлял глубже пальцы, разводя их, растягивая и сгибая, то царапая стенки ногтями, то нежно проводя подушечками, с которых уже смазалась краска, и остался лишь тонкий слой, словно впитавшийся в кожу, то приставлял средний палец, хаотично оставляя красные, едва заметные пятнышки, но не решался вставить. Наконец, Антон начал двигаться в более ускоренном темпе, насаживаясь ртом до середины члена, пальцами продвигаясь глубже, засовывая их чуть ли не до костяшек. Рома благодарно скулил, немного двигался навстречу сам, и, неосторожно махнув рукой, залез краем ладони в желтую краску, но, не заметив это, поместил руку на щеку Антона, взглядом показывая, что он готов. Петрова второй раз просить было не нужно — он выпустил член изо рта и пару раз двинулся пальцами, после чего высунул и их, измазанных в синем и некоторых местах фиолетовом, так как всё-таки не удержался и тот средний палец оказался в Роме. Когда Пятифан убрал руку со щеки Антона, то выдал тихое «Ой», получив в ответ непонимающий взгляд. «Твое лицо, — пояснил он, — оно в краске». Петров на это придвинулся к уху Ромы и шепнул: «Скоро мы оба будем в краске» и полностью положил ладонь на палитру, из-за чего рука окрасилась и в красный, и в синий, и в зеленый, и в пару других цветов, а после дотронулся до груди Пятифана, где сердце билось в ритме вальса и танго, с примесью самбы. Затем Антон надавил на плечи Ромы, подталкивая его лечь. Когда это произошло, он приставил член к анусу Пятифана и не спеша вошел, совсем на немного, и вытащил. Опустив взгляд, он заметил немного фиолетовой краски на презервативе и ухмыльнулся. Петров взял палитру, обмакнул пару пальцев в какой-то цвет и начал выводить на животе Ромы незамысловатые узоры, линии, вновь входя, но уже на большую глубину. Затем, не переставая глубже вставлять, он вновь макнул палец в краску, в этот раз в белую, и провел по бедру, после чего, насадив Пятифана до конца, положил палитру на грудь Ромы, которая уже и так была испачкана краской, вместе с левым плечом. Точно так же медленно выходя, Антон зацепил край палитры и начал водить ей по всей поверхности тела Ромы, смешивая цвета, получая красивые разводы. И, через секунд десять, он отбросил палитру на другой край кровати, вероятно запачкав и одеяло, скромно комкующееся там. Обеими руками он взял Пятифана за бока, насаживая на себя, вставляя уже быстрее, с каждым толчком ускоряясь и шумно выдыхая, делая воздух вокруг них жарче. Рома точно также сбито дышал, скулил, гортанно рычал, клыками закусывая нижнюю губу до боли, до отрезвления, что не позволяло ему до конца утонуть в ощущениях, страсти и желаниях. Продолжая двигаться, Антон почти лег на Пятифана, из-за чего уже запачкал часть живота сразу несколькими цветами, получая абстрактный рисунок, который в картинной галерее висел бы в самой большой рамке, привлекая ценителей «замыслом, чувствами», а обыватели увидели бы здесь что-то вроде салюта. В крайнем случае — поле цветов. Наклонившись, ложась на Рому, Петров поцеловал Пятифана, долго, нежно, и в этот момент тот самый отрезвитель рассеялся, перестал действовать, из-за чего поцелуй сопровождался первым стоном. Нередкие просьбы, слова улетали в никуда, растворяясь в потоке звуков, шуршании простыни, шлепков, скрипах старой кровати. А позже комната и вовсе затихла, после скорой разрядки сначала Антона, а за ним и Ромы, добавив на рисунок на своем животе немного больше белого, которого было так мало на уже подсохшей картине. — Нет-нет, — перебила Катя, не дав Пятифану закончить, — конечно же ты был бы сверху. И естественно всё было ложью.