Без тормозов

      По телу разливается неприятная тоска, сжимающая усталые мышцы и сердце в покалывающих тисках. Несмотря на долгие годы в борделе, он всё ещё не может понять, что именно на него так давит, грозясь раздавить и оставить лишь раздробленные кости, мятые ткани, валяющиеся в собственном багряном соку; добить и так чахнущее сердце, а после — кинуть в грязную лужу к остальным частям тела.       Его глаза вновь хотят закрыться, а сознание — летать средь перьевых облаков, наслаждаться каждой минутой своей жизни, а не иметь желание вколоть себе какой-то дешманский наркотик, который в этом публичном доме достать — плёвое дело. Зеницу держится, понимая, что это - билет в никуда; в один конец.       Он честно старается не поддаваться панике, когда ему попадается неприятный клиент, нет, просто отвратный клиент, который желает лишь красивое, худощавое тельце под собой, глядя голодными, животными глазами. Доставляя парню боль или унижения. Омерзительно.       Агацума старается не падать духом, не купаться в собственной никчёмности, алкоголе или, того хуже, интрижках, хотя бы ради дедушки.       Но сердце или остаток этого важного, но хрупкого органа, просто не выдерживает, как и раздробленный тысячами густых и мрачных мыслей разум; он просто млеет от этого манящего взгляда, а ноги сами собой подкашиваются и слабеют от его отческих касаний — он трепет его соломенные волосы.       Этот яркий мужчина заставляет делать сальто еле дышащее сердце, заставляет верить в лучшее своей шикарной улыбкой и страстным, хитрым взглядом.       Агацума ещё не ломается, не просит, но уже готов броситься своему управляющему в ноги; готов, да, готов отдать всё что у него есть — его тело: острые ключицы, точёный подбородок, тонкие, почти женские запястья, изящные ноги.       Он готов лечь под этого прекрасного мужчину, дать ему полную власть, свободу действий.       Но Зеницу никогда не сможет отдать ему своё жалкое, мятое сердце, которое при каждом едва-ли ощущаемом касании обливается кровью и грозит затопить всё что есть в этой тёмной, исполосованной лампами с ржавым светом комнате. Не сможет дать ему тепло своих любящих рук, целовать его шею каждое утро и все равно, что скажут другие: Зеницу возьмёт его блестящую фамилию и станет Узуй; не подарит ему парное кольцо, такое же блестящее, как и его возлюбленный, но боги, нет, Тенген ярче даже прекрасной светящейся Каф, даже зеркальной луны. Его платиновые волосы похожи на холодный свет звёзд там — в тёмном небе, пахнущем свободой.       Возможно, Агацума просто стал профессиональной шлюхой, которой легче отдать кому-то свое тело, нежели душу. Его имели десятки мужчин, каждому он старался угодить, старался дать желаемое, но он сам — не восполнялся, а все также делил-терзал и резал себя — свою и так раненную смертью дедушки душу, да и, не только этим. Это тяготит. Это ломает. Это добивает.       Зеницу срывают крышу немые истерики, тихие всхлипы, которые никто и никогда не услышит — он не даст, не позволит.       Мальчик смотрит этому мужчине в глаза, смотрит в этот блёклый красный, не видит себя и...ломается окончательно и бесповоротно, давая своим нелицеприятным, живым эмоциям одержать верх.       Предохранитель на тормозах — разум — ломается под натиском разбитого, но сильного сердца.       Он тянется за поцелуем. И получает в ответ тепло, разливающееся сладкой негой по телу до кончиков пальцев ног, по капиллярам и венам течёт не кровь — горячий мёд.

      Иллюзия ли это? Плевать. Последствия этих действий? К чёрту ваш гниющий мир и правила. Сейчас они — пубертатные школьники, без чувства меры, которых никто не остановит: они без тормозов.