Два шага в сторону, и ты уже в бездне

Есть в этом чувстве что-то будоражаще волнительное. Холод металла, приставленного к виску, заставляет не на шутку задуматься: а что, если я… Он, правда, давно о таком думает. Нет, Нагито не суицидален. Боже правый, даже близко нет. Он просто любит смотреть смерти в глаза, проверяя собственную удачу на «прочность». На этой неделе выбор падает на револьвер. Пять шансов из шести — разброс немаленький. Указательный палец ложится на курок, сердце волнительно ухает в груди, часовая стрелка будто останавливается, и… Осечка. Комнату наполняет облегченный смех. Комаэда запускает длинные, костлявые пальцы в волосы и тихонько хихикает. Хочет верить, что на что-то, но он ещё годен. При мыслях о надежде в груди зарождается приятное, душащее чувство. — Что ж, в другой раз, — мягко улыбается Нагито, почти любовно проводя по барабану, а затем скоро прячет револьвер в ящик стола. Заигрывания с удачей приятны — особенно, когда высоки ставки. Комаэда — мерзкий кусок мусора. Отродье, загрязняющее своим существованием мир, предназначенный для Абсолютных. Однако он ещё тут, а значит, для чего-то нужен. Обойдя комнату по периметру, Нагито останавливается возле окна, выглядывает наружу и тянется. Раннее утро, приятно. Нежно-розовое небо, лёгкие облачка. Красиво. Дверь хлопает. Спустя несколько минут Комаэда бредёт вдоль пляжа, специально цепляя холодный песок носками туфель. Шум волн наполняет голову и постепенно расслабляет. Дойдя до самых камней, юноша устраивается под пальмой, прислонившись к ней спиной, и, закинув голову, обводит глазами небо. Ветер почти заботливо трепет белые пряди, закрадываясь под чересчур свободную футболку, морозя кожу. Это приводит в себя, готовит к новому дню. Комаэда легко улыбается — словно не он стрелялся всего каких-то пятнадцать минут назад. Это всё приходящее. — Эй. Идиллия вдруг даёт крупную трещину. Нагито недовольно хмурится, впивается взглядом в смуглое лицо и вскидывает бровь. — Хаджимэ. — Ага… — Он на мгновение теряется, бегая глазами по песку. — Я тут просто… — Соскучился? — ляпает Комаэда и едва сдерживает смех под яростным взглядом. — Шучу-шучу. Я бы никогда не предположил ничего такого. Гуляешь? — Типа того. Между ними повисает молчание. Нагито в принципе не рассчитывал на продолжение банкета — о чем им, собственно, разговаривать? Хаджимэ — это Хаджимэ. Другие цели, другие интересы. И якшаться с такими, как Нагито, ему интереса нет. Поэтому, заранее приняв поражение, юноша закрывает глаза, вслушиваясь: уйдет с секунды на секунду. Однако… — Можно? Хаджимэ мнётся, но разрешение спрашивает. — Что именно? — Сесть. Рядом, — чеканит Хината и, так и не дождавшись ответа, плюхается рядом, скрестив руки на груди. — Ну что? — О, нет, я только… — Комаэда склоняет голову. — Мне уйти? — Зачем? — Подумал, что ты захочешь побыть один. — Зачем я, по-твоему, перся сюда в… — Он зло проверяет часы. — В четыре утра? Нагито только пожимает плечами. Ему-то откуда знать? Последний раз, когда он проверял, Комаэда был Абсолютным везунчиком, а не предсказателем. — Не знаю, честное слово. — Он выбирает вежливый вариант. Что, кажется, только больше выводит Хинату из себя. Смуглые щёки темнеют, и в глазах появляется недобрый огонёк. — За тобой, дубина. — «Дубина»? — Я не… — Хаджимэ теряется, кашляет. — Ты понял, что я имел в виду. — Понял ли? — продолжает Нагито, давя чеширскую улыбку. И тут же отворачивается: — Понял, понял. Не надо на меня так смотреть. — Прекрасно. — Вот только… зачем я тебе? В такой час? — Поговорить хотел, — бурчит Хаджимэ. Вскидывает голову и долго изучает худое лицо Комаэды. — Да? — Удивил, ладно. Мотива не было уже несколько дней, однако это не отменяло факт самой игры. Что в принципе действовало на нервы. — И не страшно? — С чего вдруг? — Мы тут одни. Тебя никто не услышит. — Нагито изучает его краем глаза, пристально следя за реакцией. — Меня? — фыркает Хината. — Ты себя в зеркале давно видел? Руки как две спички. Нашёл чем пугать. — О, я всего лишь пошутил. — Ага, нашелся шутник. Не думал титул сменить? — Я бы ни за что не поднял на тебя руку, — продолжает Комаэда примирительным тоном, решив проигнорировать сарказм. — Так о чем ты хотел поговорить? Лицо парня рядом тут же меняется. — А теперь скажи мне, — раздражённо тянет Хаджимэ, потирая переносицу двумя пальцами, — ты идиот или да? — Не так я представлял нашу встречу. Действительно, не так. Конечно, претензии — это уже что-то естественное, но обычно они немного другого характера, да и построены… иначе. — Риторический вопрос, я так понимаю? — Хорошо понимаешь. Нагито вздыхает, проводя пальцем по песку. — Я, конечно, подписываюсь под каждым твоим словом, но позволь узнать, чем вызвана эта реакция? Хината притихает ненадолго, словно пытаясь подобрать слова — или решаясь их произнести. Глаза вдруг заволакивает дымка, и он тяжело вздыхает. — Что ты делал у себя в домике? Ах, вот оно как. — Подсматривал за мной? — Ага, держи карман шире. — Хаджимэ усмехается, старательно пряча… что-то на своём лице. — Просто мимо проходил. — Так и шел бы дальше, — мягко замечает Комаэда, перемещая руку на красный шнурок куртки. Пальцы привычно обхватывают его, теребят. — Стукнуло же тебе в голову идти за мной аж сюда. — Да кто тебя знает… — тихо ворчит парень. — Мало ли, топиться пошёл. — Так если бы и пошел — тебе какая разница? Хината смаргивает, словно впервые задумавшись над этим вопросом. Нижняя губа едва заметно подрагивает, выдавая внутреннее напряжение, и парень тут же прикрывает часть лица рукой, притворяясь, что думает. — Большая. Нам же потом и разгадывать твои мотивы. — Даже после смерти я доставлю вам проблем. — Ага. Снова молчание. Тяжёлое и вязкое — почти неприятное для обоих. Нагито больше не может закрыть глаза, не может насладиться началом нового дня. Висок вдруг неприятно обдает холодом. — Ты и правда хотел?.. — Что? — Ну… там, в домике… — Слова идут тяжело. — Выстрелить. Слова перебивает хриплый смех — почти надрывной, до слёз. — Эй! Я серьёзно! — Вот поэтому, Хаджимэ, тебе стоило пройти мимо, — отсмеявшись, подмечает Нагито. — Не ввязывайся в то, чего не понимаешь. — Я хочу понять! Комаэда тут же меняется в лице, замирает. Смех застревает поперёк глотки — уже как-то не до него. — Зачем? Хаджимэ разворачивается к нему лицом. Хватает за плечи, болезненно сжимая, заглядывает в лицо, судорожно ища ответы, вытаскивая их прямиком из души. — Я хочу понять, почему один из моих дру… знакомых пытается сделать это. Я хочу понять, почему ты делаешь это, Комаэда. — Зачем? — Вопрос звучит второй раз. Сухо, непреклонно и озлобленно. Хаджимэ вздрагивает, чувствуя, как две льдинки впиваются ему в лицо, и опускает голову. Пальцы медленно разжимаются, заставляя Нагито поморщиться. — Я не… Я не выдержу. Если ещё хоть кто-то… Даже если это ты… — Хаджимэ, — почти нежно шепчет Комаэда, касаясь чужих рук. Холодная ладонь накрывает теплую, по телу проходит дрожь — приятная, как после «проверки», — да ты эгоист. Парень коротко усмехается в ответ. — Если желать того, чтобы мои близкие оставались живы — это эгоизм, то да, я эгоист. До мозга костей. Хаджимэ качает головой, отрывает глаза от земли. На несколько долгих секунд останавливает взгляд на Комаэде — хочет что-то сказать. Только осекает себя в последний момент. Вместо этого он резко встаёт на ноги, отряхивается и отворачивается. — Приятного утра, Комаэда, — бросает он. — Увидимся за завтраком. — Увидимся, — дружелюбно откликается Нагито, махая рукой. Что, конечно, остаётся без внимания — парень давно на него не смотрит. Оставшись в одиночестве, юноша снова закрывает глаза и наконец позволяет себе снять маску дружелюбия. Его изображать легче, чем... Комаэда упрямо качает головой, отгоняя эти мысли прочь, и переключается на другие. Где-то он выиграл, где-то проиграл. Комаэда все ещё чувствует чужие прикосновения на плечах — и вздыхает, растирая их. Солнце медленно выглядывает из-за горизонта, освещая фигуру в дальнем конце пляжа. Нагито просидит там ещё час. Погруженный в мысли обо всём и ни о чем толком, он обнимает себя руками и аккуратно улыбается краешком губ. Не застрелился, и то хорошо.