Рассвет

Сергей сидел на полу, забившись в угол и обхватив худые ноги руками, точно нашкодивший мальчишка, который опасался отцовского ремня. Да только с одной поправкой. Страшно ему не было. Он вообще ничего не чувствовал. Ничего… эмоции выгорели дотла, а оставшуюся после них жалкую горстку пепла разметал порывистый ветер бездонной пустоты. Сердце? Оно, вроде, есть, но его и нет. Что оно теперь из себя представляет? Какую ценность имеет? Поддерживает жалкое подобие жизни, перекачивая надрывными толчками заледеневшую кровь по покрывшимся инеем венам? А нужна ли она такой, эта жизнь? Хотя… нет. Существование. Вот оно, то самое верное слово, как жирная точка в конце бездушного некролога. Серёжа давно перестал отличать сон от реальности. Потерял счёт дням. А то, что происходит с ним сейчас… это ему снится? Или мелкая, змеящаяся по ослабевшим рукам дрожь реальна? Просто сидеть и бестолково глядеть в одну точку, пока в покрасневших, слезящихся глазах не запляшет рябь. Моргнуть несколько раз, чтобы две ледяные слезы прочертили дорожки вниз по впалым, бледным щекам, и снова уставиться во тьму, которая давно стала единственным другом Серёжи. Друг… какое знакомое, и в то же время бесконечно далёкое слово. Друг — думает Сергей и вздрагивает всем телом. Почему под рёбрами стало так больно? Как будто вонзили с размаху нож и провернули — несколько раз, с истинным садистским удовольствием, чтобы сделать ещё хуже и больнее и без того измученному телу и кровоточащей душе. Разумовский не понимает, что с ним происходит. Голова словно набита ватой, мысли то разлетаются, как стая потревоженных птиц, то плывут неспешным, нестройным потоком, но ни за одну из них невозможно зацепиться. С илистого, вязкого дна спящей памяти всплыл чей-то образ… густые, тёмные волосы. Светлые, чистые глаза. Точёные, почти аристократические черты лица. Разумовский уже ничего не понимал… он же знал, знал это имя! Это имя было неразрывно связано с чувством тепла, безопасности, свободы и горячих рук, чьи объятия скользнули призрачным фантомом по узкой спине и талии. Но это было так давно… словно в прошлой жизни, оборвавшейся так внезапно и нелепо. «Я знаю тебя… я тебя помню», — первая связная мысль, и Сергей зажмуривается до боли в веках, откидываясь назад и ударяясь затылком о стену. Всё его тело превратилось в один оголённый нерв, рёбра передавило, он хочет сделать глубокий вдох, разрыдаться — горько и в голос, как в детстве, но не может. Он лишь беспомощно царапает светло-бежевый паркет покрытыми трещинами ногтями и судорожно вздыхает, запускает обе ладони в рыжие волосы и сжимает пальцы у корней. Серёжа раскачивается вперёд-назад, впивается ноющими зубами в сухие губы, прокусывая тонкую кожу. По подбородку стекла капля крови, упав на белую ткань больничных брюк, из лёгких вырывается хриплый, еле слышный стон. «Ты оставил меня… ты меня бросил! — взрывается истошным криком истерзанное сознание. — Ты обещал, что будешь рядом, что никогда не оставишь, что всегда будешь защищать!» И только теперь Сергею становится страшно. Страх переплетается с болью, выворачивает суставы, вгрызается в сведённые судорогами мышцы, выжигает кислород в лёгких. Перед отбоем его накачали всем, чем можно, балахон смирительный сняли — и на том спасибо. Какая нелепость… почему же тогда он продолжает чувствовать эту боль, почему хочет голыми руками разодрать себе грудную клетку и вырвать с корнем развернувшуюся за грудиной чёрную дыру? Совсем скоро вся эта вколотая ему дрянь перестанет действовать, но утром всё повторится вновь. Сильнейшие успокоительные, транквилизаторы, нейролептики… Нелюди в белых халатах так боятся его, что предпочитают удерживать в состоянии беспомощного полутрупа, у которого есть время на передышку только ночью. Стоящая у противоположной стены кровать с металлическим каркасом будет пустовать — сегодня, завтра, всегда. Разумовский никогда не спал на ней. Матрас её был неудобным и жёстким, он впитал в свою слежавшуюся ватную набивку острый запах ужаса, отчаяния и гнева. Сергей не знал, сколько продолжались эти приступы. На минуты ли шёл счёт или на часы? Он боролся, отчаянно боролся с тем, что с ним делали в этом чистилище, забытом богом месте, из которого не было обратной дороги. Но всё, что оставалось после терзающих воспаленный мозг приступов — это пустота и слабость, настолько сильная, что даже сделать вдох казалось невыполнимой задачей. «А ты… ты… тот, кто предал меня… ты променял меня на войну! На сухой песок, кровь и пыльный ветер! Ты даже не дал мне выбора!» Серёжа со скрипом в сведённых адреналином суставах выпрямляется и садится, надсадно дыша и приваливаясь спиной к холодной стене. «Где ты был, когда я больше всего нуждался в тебе?! Где ты был, когда всё, что мне было нужно, это твоя чёртова горячая ладонь на моём колене и «Всё будет хорошо, Серёж»? И я верил тебе, что всё будет хорошо! Тебе, будь ты проклят, тебе, и никому другому!» Разумовский крепко сжимает покусанные губы, глуша рвущийся из глубины лёгких крик. «Ты всё забрал с собой… а что ты оставил мне?!» Он потерянно смотрит на свои тонкие пальцы, ледяные ладони. Ледяные… совсем не такие, как у него. «А однажды ты мне сказал… самый тёмный час — всегда перед рассветом. Ты всегда говорил мне это, когда у меня опускались руки. Ты верил в меня, когда я терял веру в себя. Перед рассветом всегда темно… а теперь это кажется даже смешным, ты знаешь? Я сижу тут, и мне темно и холодно. Я встретил сотни рассветов, но с тобой — ни одного. Значит ли это, что я навечно погряз во тьме? Я не найду дорогу к тебе, я не смогу…» В коридоре за дверью послышался шум, но Сергей даже не шелохнулся. Он и себе-то сейчас не верил, что говорить о том, что творилось вокруг? Всё давным-давно стало дымом и фикцией, и от неё отделяла начерченная почти стёршимся мелом граница. Может, и этот режущий слух шум — тоже порождение царства теней, в котором Сергей обречён блуждать вечно? Шум становился всё ближе. Разумовский нехотя поднял налитую чугуном голову и посмотрел на тяжёлую дверь. Видимо, это… не совсем правильно, что в больнице в неурочный час творится чёрт пойми что? Который час — Сергей не знал, знал только, что сейчас очень поздно, и после отбоя в отделении должна царить идеальная тишина. Он попытался сфокусировать расплывающийся взор на светлом полотне двери, сияющей ярким пятном в ночном мраке. Чей-то короткий, но звонкий вскрик — и Серёжа резко выпрямляется, упираясь вспотевшими ладонями в паркет. Нет, это… не мираж. Это всё происходит по-настоящему! Снова крик — кричит женщина. Звук упавшего на пол тела. Металлический звон, от которого перехватывает дыхание. Чьи-то голоса — грозные, рычащие. Сердце встрепенулось и стряхнуло с себя иней, начиная набирать обороты. Всего несколько секунд — и оно колотится так, что в груди стало жарко, горло сжал спазм. «Что происходит?!» Разумовский делает вдох и отползает ближе к кровати, спрятавшись за изголовьем. Металлические прутья жгут холодом сквозь ткань больничной робы, но он вжимается в них сильнее, как если бы они могли стать надеждой на спасение от непонятного нечто, творящегося за дверью. Сергей давно запомнил: за криком, в котором звенит страх, не следует ничего, кроме смерти и разрушения. — Нет… нет! — слышит он полный мольбы голос в коридоре. — Я скажу всё, что вы хотите знать! — Мне и так давно всё известно, — а этот голос полон жестокой решимости — возможно, даже ярости… Серёжа слишком хорошо знал, что это за чувство, он смог бы узнать его из миллиона, и никакие стены и двери не стали бы преградой, чтобы распознать звенящие безжалостным металлом ноты. Что-то ударилось о дверь с внешней стороны и медленно, со скрипом сползло по ней, тяжко осев на пол. — Господи… — прошептал Разумовский, цепляясь за прутья изголовья кровати-баррикады. Шаги и голоса стихли, остановившись точно у двери в его темницу. Кто там? Почему они не уходят дальше? Зачем пришли? Где врачи, санитары, охрана? Почему никто не поднял тревогу? — Ты уверен, что это здесь, Волков? «Ч-что? — глаза Сергея округлились, словно он увидел перед собой призрака. — Нет, этого не может быть!» — Конечно, чёрт бы тебя побрал, я уверен! — рявкнул второй Голос, и спина Серёжи покрылась холодным потом. Этот Голос… — Цепляй заряд. Всем назад! Ты — следи, чтобы нам никто не помешал. — Есть. Чего они хотят? Серёжа метался, его взгляд инстинктивно и беспомощно скользил по палате в попытке отыскать хоть что-то, чем можно себя защитить. Но откуда же предметам самообороны взяться здесь? А из подушки, матраса и одеяла защитники так себе. — Что вам нужно?! — в отчаянии крикнул он. Ответом ему был взрыв, вынесший замок — он с грохотом приземлился на пол, подкатившись к босым стопам Разумовского. Он зажал рот ладонью, глядя расширившимися глазами на развороченный замок и крупно дрожа всем телом. — Стойте на входе! Дальше я сам, — Голос дрогнул, вытесняя пламя гнева. — Сергей! Серёжа, где ты?! Сергей поднял голову, встречаясь взглядом с остановившимся напротив мужчиной. Время застыло. Секунды переломились пополам и упали к их ногам, рассеявшись стеклянной крошкой. Сердце, неужели ты ещё живо? Потеряться в собственных мыслях — оказывается, это так просто… Так просто потерять ощущение собственного тела, себя самого, поверить, что ты действительно сошёл с ума, иначе почему это происходит? Когда ты спишь, и тебе снится кошмар, можно приказать себе проснуться. И Разумовский пытался это сделать, но ничего не получалось. Он перестал дышать. Всё, что он мог сделать, это смотреть в глаза ночного гостя. Светлые, чистые глаза… совсем, как у… — Нет, — выдыхает он и неверяще качает гудящей головой, — это невозможно… — Серёжа? Серёжа, это я, — мужчина стремительно подходит к вжавшемся в стену Сергею и садится перед ним на колени, снимая кепи камуфляжного цвета. — Это не можешь быть ты… ты… тебя нет! — Сергей срывается на крик, чувствуя, как голову вновь начинает разрывать боль. — Нет, нет, Серёжа, это я, — тень осторожно протягивает руку к его колену. — Неужели ты меня не узнаёшь? — Не прикасайся! — Разумовский наотмашь бьёт по руке, но она не рассеялась вязким туманом. Её обладатель порывисто вздохнул и пододвинулся ближе. — Что… неужели ты… — Это же я, Серёж. Олег. Я никуда не уйду отсюда без тебя. Я пришёл за тобой, — голос Олега дрожал, выдавая его, хотя он старался говорить твёрдо и ровно. — Что эти ублюдки сделали с тобой? — Олег? — Сергей ощутил, как слёзы обожгли глаза. — Да, да! — Волков придвигается почти вплотную и берёт в ладони осунувшееся лицо Разумовского. — Я жив, я здесь, всё будет хорошо. Всё будет хорошо… и ладони его по-прежнему горячие. — Умоляю… — всхлипывает Разумовский, хватаясь за запястья Олега. — Скажи, что ты мне не снишься, что я вижу тебя, что ты не исчезнешь… — Я уйду отсюда только с тобой. Ну? Балбес рыжий, как ты можешь во мне сомневаться? — Олег прижимается лбом ко лбу Сергея, не выпуская его лицо из ладоней. Только сейчас Волков осознал, что плачет. Впервые за долгие годы. Он никогда не позволял себе проявлять слабость при Серёже, зная, что именно он единственный оплот надёжности и защиты для хрупкого рыжеволосого мальчишки. Когда-то давно Олег дал себе слово, что Серёжа никогда не увидит, как он плачет. Но сейчас он ничего не мог поделать с собой — слёзы сами катились по покрытым чёрной щетиной щекам. Но, может… так нужно? Сергей протянул руки к лицу Олега, щетина уколола тонкую кожу на ладонях. Затем руки спустились ниже, хаотично водя по крепким плечам и груди, чтобы окончательно убедиться и поверить, что это Олег, что он здесь, и он пришёл за ним. Ладонь Разумовского остановилась на груди Волкова, точно напротив сердца. Кончики пальцев ощутили мерное, сильное биение, и слёзы хлынули неудержимым потоком. Сергей разрыдался, крепко обнимая Олега и комкая ткань куртки на его спине. — Я так ждал тебя, Олег… я так ждал! — слова смешивались с всхлипами. — Я не хотел верить, что ты… — Нет, Серёж, это ошибка. Я тут, перед тобой. Олег гладил его по взъерошенным волосам и вздрагивающей спине, как маленького, успокаивая и укачивая. И казалось ему, что теперь, когда он держит всхлипывающего Серёжу в своих объятиях, что-то в покрытом шрамами сердце встало на своё место. — Послушай, — Волков мягко, но решительно отстранил Разумовского, — послушай меня, хорошо? — он дождался медленного кивка. — У нас мало времени, мы должны уходить. Я выведу тебя отсюда, мои ребята нам помогут. Ты понимаешь меня? — Да… — Сергей отёр припухшие от слёз глаза. — Да. Что я должен делать? — Просто следуй за мной и ни на шаг не отходи. Мы выберемся, — Олег поднялся на ноги и протянул руку Серёже. — Пора бежать. — Да. Покидая место своего заточения, Разумовский в последний раз обернулся, бросив взгляд в зарешёченное окно. И улыбнулся… На горизонте забрезжил рассвет.