волки воют на кровавые луны

Рин должна была жить. Жить дольше, чем те неполные шестнадцать лет, которые отмерили ей песочные часы. Только справедливостью в мире шиноби и не пахло (потом, кровью, гарью, палёной плотью, но точно не ею, чьё имя многие просто забывали — так было куда легче существовать). У Какаши до отвращения много времени наедине с самим собой, чтобы тонуть в бесконечном прокручивании фотоплёнки в гудящей голове. На затирающихся кадрах — Рин улыбается; за её спиной падает в речку Обито, поскользнувшись на случайном бревне; за ними наблюдает сенсей, уже приготовившийся вылавливать Учиху из воды. Там у Хатаке губы подрагивают в робкой (я точно так умею? — редкое сомнение гения); сейчас — мертвенно застывают на очередном механическом выдохе. Рука, покрытая вязкой призрачной кровью, тянется к груди, скребет судорожно ногтями по закалённым болью мышцам. Ну давай же. Свой право мирно сдохнуть на войне (лучше бы на том поле он отключился навсегда. определённо лучше) Какаши уже просрал. Вдох. Этой рукой, той самой, что разворотила хрупкую грудную клетку (в ушах всё ещё стоит мерзкий влажный хруст), Хатаке гладил Рин по волосам. Всего лишь однажды. Всего лишь мельком прикоснулся, пропустил сквозь пальцы взлетевшие на ветру медово-шоколадные пряди. Теперь даже не помнит, что у него в голове тогда было (наверное, ошеломительно пусто). Рин оглянулась на него. Стремительно, смущённо. Ничего не сказала. Вместо губ спросили глаза (таких огромных, искрящихся Какаши так ни у кого больше и не увидел — не в среде шиноби ему такие глаза искать): зачем ты это? пожалуйста, можешь ещё раз так сделать? Больше не смог. Песок сыпался слишком быстро — Какаши не знал тогда, что нужно было ловить каждую крупинку — было завтра. Всегда разное: безразличное, растерянное, стыдливое, потом померкшее после гибели Обито, оно тянулось изо дня в день, крепкой нитью прошивая собой рассыпавшуюся на кусочки реальность. Конец его крепко держала Рин. Эту нить прожёг лишь всполох чидори. Он не может справиться с этим воспоминанием - усмирить, засадить в клетку и запечатать железной волей, как сделал когда-то с отцом, висящим в петле. Лицо Рин, широко распахнутые глаза, струйка крови, стекающая с дрожащих губ, оглушительно шепчущих его имя (губы, на которые Какаши, случалось, засматривался мимолётно - их хотелось целовать, чувствовать влажное биение чужой жизни). Хатаке себя ненавидел. И эту ненависть невозможно было преодолеть, побороть. Со временем она ссохлась, сжалась в твёрдый комок, постоянно режущей болью напоминавший о себе. Каждую секунду своей жизни Какаши помнил. Что смог поцеловать лишь холодные, посиневшие губы, пропитавшиеся мертвенной стерильностью. Не порыв больной страсти, которой Хатаке так и не испытал; не прощание (осознание, что это конец, пришло лишь тогда, когда Какаши после похорон Нохары переступил порог своего дома) - раскаяние. Раскаяние перед молодой пятнадцатилетней девушкой, так и не ощутившей, что такое взаимные чувства. Перед той, кого Хатаке обманул. Как и себя самого. Новой кровью смыть корку старой, намертво прилипшей к рукам, не вышло. Чидори по прежнему выжигало сердца, но не то, что было в них. Татуировка анбу не колола собою плечо. Какаши свыкся с неполноценностью собственной жизни, запрятал себя под три маски и ушёл под полог темноты, где никто не мог бы заметить, как подрагивают иногда руки шиноби, помнящего сотни различных техник. Помнящего каждую нежную улыбку и случайно брошенные ветром в лицо короткие каштановые волосы, на солнце отдающие в насыщенный медовый оттенок. Рана снова кровоточит. Давай же, волк. Повой на молодую луну. Расскажи ей то, что никому никогда не доверишь. Раз не умеешь плакать (кого же ты снова обманываешь?), тогда задирай морду к небесам и кричи, пока не станет легче; пока голос не заглушит шёпот призрачных голосов в голове. Начинай же. Тебе нужно это, Какаши Хатаке.