Посвящение

Кирилл Дутищев внимательно осмотрел стоящих перед ним новобранцев – двадцать молодых пацанов, по сути детей, старшему из которых было чуть больше семнадцати. Не смотря на такой юный возраст, каждый из них являлся убийцей, насильником, вором и налетчиком со стажем. За свою короткую жизнь они успели натворить столько дел, что заурядный расстрел казался слишком простым способом отнятия жизни. Но живые малолетние мрази стояли здесь, на плацу бывшей тюрьмы, расположенной в нескольких километрах от Сыктывкара, где по указу Главного обустроили военно-подготовительный центр. Все стоящие перед Кириллом пацаны были сиротами – у кого-то мать и отец погибли во время постоянных немецких бомбардировок, от голода, болезней, или во время стычек гигантского количество банд, царствующих на руинах России, а кто-то просто со временем бросал ребенка, понимая, что средств на его содержания нет. Карликовые псведогосударства тоже не стремились заботиться о детях, оказавшихся на улице – необходимо был хоть в каком-то виде содержать вооруженные силы, чтобы иметь возможность защититься от нападок соседей и налетов бандитов. На остальное средств зачастую не хватало. Сироты оставались предоставлены самим себе. Чаще всего, ребенок, оставшийся без какого-либо попечительства, умирал, но, сумевшие выжить дети, которым никто не объяснял, что такое хорошо и что такое плохо, которые привыкли к скотскому и наплевательскому отношению от окружающих, как шакалы сбивались в стаи и начинали творить настоящий беспредел. Вот, например, банда Лёни душителя – более ста, а в лучшие времена в два-три раза больше мразей учиняла беспредел от Ухты до Вологды, грабя немногочисленные караваны и совершая нападения на небольшие деревеньки. Подобных сиротских свор было полно на не подчинённой немцами европейской части России. Банды, состоящие из взрослых мужиков, предпочитали ходить в налёты на зажиточных колонистов из Московиена – это было и безопасней, так как у германцев не хватало солдат прикрыть все лазейки на границе и защищать все немецкие поселения, и прибыльней, ведь немцы были гораздо богаче, а на родине все самое ценное хорошо охраняли силы многочисленных группировок и псевдо-государств, да и среди народа грабить нацистов было гораздо почтительней, чем своих. Большие, серьезно вооруженные банды находились в глубине страны – на Урале и дальше - на восток, в Сибири, а всякая мелочёвка оставалась на молодняк. У них не было ни оружия, ни субординации и дисциплины, ни опыта, чтобы быть реальной угрозой для городов, сохранивших в каком-либо виде центральную власть, но сделать большинство дорог опасными им удалось. Но банда Лёни значительно отличалась от других подростковых свор – она существовала на удивление долго, хотя рядовой состав под корню уничтожался несколько раз. Те, кто были в командовании сброда, постоянно умудрялись выживать даже в ходе крупных облав, поэтому “офицеры” банды смогли дожить до третьего десятка лет – самому душителю было около двадцати пяти – и со временем приобрели боевой опыт, а кроме этого заложили немалое число тайников с оружием и заимели репутацию непобедимых. Из всех банд сброд Лени отличался “подвигом” – налётом на Ухту в шестидесятом. Они неожиданно атаковали не особо сильный гарнизон города с нескольких сторон, и, пока местные большевики выстраивали оборону, диверсионный отряд ударил им прямо в спину. Красномордые, конечно, не ожидали таких маневров от подростков-бандитов, да и на эту операцию душитель не пожалел своих лучших солдат и оружие, так что большая часть красных была дезорганизована и перебита. В бойне выжила и осталась боеспособной только личная охрана местного генералишки – любителя прибрать к рукам ценности из казны города. Поэтому и гарнизонная милиции была так быстро разогнана – её не подобающие снабжали, а лучших офицеров и оружие ухтинский царёк забрал себе в гвардию. В конечном итоге, это его спасло – его люди смогли отбить атаку на комендатуру, которая у Фронта обычно заменяла городскую администрацию, а позже укрепились в ней, не подпуская бандитов даже на расстояние броска гранаты. Конечно, Лёня и его головорезы были бы не прочь заиметь как трофей черепушку целого генерала “победоносной” красной армии, но штурм комендатуры бы занял слишком много времени и сил, которые можно было потратить более разумно – использовать их для разграбления городишка. Бандиты забрали все оружие из КХО гарнизонной милиции, разграбили небольшое число магазинов в центре, проникли в продуктовый склад и подожгли его. Но гораздо больше добычи принесли дома обычных гражданских – там можно было найти и оружия нормального качества, в отличие от гарнизонного старья, и алкоголь, и бирюлики с прочими ценностями, которые можно легко загнать за кругленькую сумму на черном рынке. Причем даже разграбление города “офицеры” душителя смогли грамотно организовать – бандитская орда была поделена на отряды, каждый из которых занимался своим сектором грабежа. Это, а также суровый контроль, не дал налётчикам расслабится после победы над гарнизоном. За пять часов все самое ценное, что имелось в городе, было перетащено на несколько повозок, которые укатили добычу куда-то в лес. Перед уходом люди Лёни разлили нефть по большей части города и подожгли её, перебили небольшой патруль на двух грузовиках, который был отправлен краснопузыми на разведку ситуации, и угнали с собой в лес несколько здоровых юношей и приглянувшихся девушек, может быть для продажи на черном рынке, а может быть и для собственных прихотей. Дутищев бы за этот налёт дал каждому из шайки по ордену – настолько сильно он ненавидел большевиков. Правда, в конечном итоге для республики Коми в общем, и для правых в её национальной ассамблее в частности, это событие заимело негативные последствия – вместо прошлого главы Ухты, о котором Кирилл помнил только то, что тот имел прозвище Шкура, и что после налёта его публично расстрелял свои же на центральной площади Архангельска, Ворошилов поставил Жукова. Тот сумел организовать порядок на своих землях, привел в надлежащий порядок казарменную милицию и увеличил добычу нефти. Эта сволочь была крайне принципиальной, и, если со Шкурой легко можно было договориться, тот Жуков был совсем деревянный. Паскуда, даже взятки не брал. А там временем силы Лёни росли не по дням, а по часам – после легендарного разграбления Ухты появилась уйма желающих пополнить их ряды. Иногда под контроль душителя переходили целые банды со своим оружием. Триумф немного огорчили несколько красных облав, так как Ворошилов открыл настоящую охоту на Лёню и его “офицеров”, но им с большим количеством награбленного и с мощным притоком нового мяса, удалось покинули Фронт, и через месяц-два они вновь начали разбойничать, но уже на территориях под контролем генералитета из Вологды. Там они грабили небольшие города и деревни, чьё ополчение обычно было малочисленным и не могло противостоять головорезам. Правда, и толку от этого было мало – людей здесь жило немного, в этих местах невозможно было найти что-то стоящее, да и население было бедное, забитое. Душитель затеял еще один крупный поход, но на этот раз на земли республики Коми. Сыктывкар не мог обеспечить безопасность территорий, которые номинально были ему подчинены, но сил хватало на патрулирование самых оживленных дорог и на создание гарнизонов и организованных сил милиции в достаточно крупных городах и в жизненно важных для республики объектах. Таким был колхоз “Пехотинец”, переживший и вторую мировую войну, и падение советской власти, и вторую войну с немцами, и последующую анархию. Именно отсюда в Сыктывкар приходила вся телятина и молоко, поэтому ассамблея была заинтересована в его защите. В немаленьком посёлке при колхозе было создано отделение милиции, в котором по совместительству располагалась администрация из центра, а к тому же два раза в сутки через Пехотинца проезжал конный военный патруль. Хотя в крайнем случае колхозники и сами могли себя защитить – их глава, суровый мужик, ветеран еще первой мировой и гражданской, смог сохранить и преумножить в такие сложные времена хозяйство, и для его охраны организовал дружину, которая была неплохо снаряжена и обучена. Со временем конечно, оборона начала слабеть, так как глава колхоза постарел и не мог сам за всем уследить, но местное ополчение все равно было способно отбить набеги мелких и средних банд. Но шайка Лёни была ни средней, ни мелкой. Расследование так и не узнало, откуда бандитам удалось узнать, что в тот злополучный вечер в колхозе планировалось большое празднество – главе исполнилось аж семьдесят, и отмечать это планировали пышно, с большим количеством самогона. Ополчению на этот вечер разрешалось немного выпить и расслабиться и то, в дозоре в тот день находились самые проштрафившееся, когда же большинство способных держать оружие мужиков праздновали вместе со всеми, включая приглашённых милицейских. С наступлением темноты, когда большая часть колхозников либо уже спала, либо была пьяная в зюзю, диверсионный отряд перебил охрану и проник на территорию Пехотинца. Незамеченные, они подошли к большому амбару, в котором происходила попойка, и закидали его бутылками с горючей смесью. Дверь заблокировали громоздкой телегой, а тех, кто пытался выбраться через окна, вплотную расстреливали или закалывали штыками. И в это ночь, в колхозе, который смог пережить страшнейшие времена, открылся филиал ада. Старика – председателя, который уже успел заснуть, вытащили в нижнем белье на центральную площадь поселка при колхозе, и четвертовали. Лавина ублюдков прошлась по домам, в которых находились одни дети, старики и женщины. Подожгли сеновал, на котором пряталось несколько парочек. Динамитом, которого нашли в закромах, полностью разнесли здание милиции и парочку домов рядом. Оставшимся на складах алкоголем упились ву смерть, полностью потеряв контроль над своим поведением. Многих закололи штыками или забили ногами просто так, для демонстрации силы или просто из-за разыгравшихся подростковых гормонов. Еще совсем молодую внучку председателя колхоза Лёня насмерть удушил пока насиловал, чем уже далеко не в первый раз делом доказывал свою кличку. Судьбы остальных девушек не сильно отличались – самым удачливым просто удалось пережить эту ночь. Непонятно, почему во время этого налёта Лёня и его офицеры совершили там много ошибок – может быть, они одурели от полученной добычи, которая была гораздо крупнее, чем те крохи, которые удавалось добыть в землях Вологды, может, ублюдки действительно поверили в свою неуязвимость, но факт остаётся фактом – бандиты расхлябались, потеряли бдительность, вместо быстрой погрузки награбленного и отхода на базу в лесах они решили праздновать победу прямо на месте, не установили засады на дорогах, из-за чего проморгали тот момент, когда колхозный механик, который вместо того, чтобы пойти со своей бабой прямо на сеновал, решил покрасоваться мотоциклом, который собирал в тайне от начальства и прятал в лесу. Так, спустя около часа после овладения бандой “Пехотинцем”, в Сыктывкаре, от которого колхоз находился всего то в семидесяти километрах, уже знали о налёте. Еще налётчикам не повезло с тем, что в это время несколько бронемашин из первого механизированного корпуса находились непосредственно в столице Коми, и были полностью укомплектованы и готовы к бою. Всего за час-полтора наскоро был создан план операции, и силы республики выдвинулись в колхоз. Солдаты ожидали засад и бандитской разведки – именно поэтому в бой сразу бросили бронемашины – боялись, что грабители обнаружат передвижение республиканских войск и успеют смыться, поэтому решили быстрым механизированным броском врезаться в ряды банды, и задержать их отход боем – но такой маневр оказался не нужным. Люди Лёни были настолько заняты разгромом и попойкой, что заметили наступление врага, только когда их тела начали прошивать пули калибром семь миллиметров. Так погиб и сам душитель – его на две части разделила очередь из крупнокалиберного пулемёта. Банда потеряла организацию: кто-то пытался скрыться в лесах, где ждала засада, а кто-то оборонялся в домах, стенки которых легко пробивались пулемётом Горюнова. До утра солдаты выкуривали из различных укрытий по всему колхозу остатки банды. С десяток человек удалось скрыться в лесу, но среди них не было кого-то из важных шишек и “офицеров” – тех, живыми или метровыми, сразу узнали по характерным “наколкам”. Большая часть налётчиков сдалось, как только они протрезвели и поняли, в какой ситуации находятся. Были и особо буйные, но с ними тоже удалось в скором времени разобраться. Самых жестоких уродов прямо тут отдали на растерзание оставшимся в живых колхозникам. Неизвестно, что с ними делали, но по словам солдат, кричали горе-бандиты так, что слышно было на пару километров. Остальных пленных повезли в Сыктывкар, на публичную казнь. Всего их оказалось штук пятьдесят. В милиции знали, что шеф Дутищева собирает подобный сброд на “перевоспитание”, и поэтому самому Кириллу пришлось ехать и выбрать из них будущих бойцов. Подходили далеко не все – кто-то был слишком старым по критериям, которые определил Глава, кто-то явно долго и упорно сидел на наркоте, а лечить от зависимостей шеф за свои итак ограниченные средства не собирался – ему нужны были физически крепкие и здоровые юноши – у кого-то был слишком малый послужной список, а шефу это было важно. Были еще и откровенно борзые и наглые - те, которым крышу свело от бандитской вольницы и вседозволенности, которых даже если до смерти бить, нормальными людьми не станут. В итоге Дутищев набрал двадцатку человек, более-менее подходящих для обучения. Пришлось немного потрудиться, чтобы освободить их от справедливой казни, но давнишние связи в органах помогли. Пацаны были рады, что избежали смерти и сразу начали наглеть. Подумали, что к ним будет и дальше гуманное отношение. Пришлось каждого слегонца побить и посадить на недельку в одиночный карцер, чтобы сбить спесь. И вот они немытые, в грязных обносках, стояли в неком подобии строя. Работы по созданию из этого сброда дисциплинированного, идеологически верного боевого соединения предстояли быть долгими. Но раз Главный приказал, придётся делать. Пять минут Дутищев просто смотрел на стоящих перед ним пацанов, заглядывал им в глаза. Те в основном отворачивались от сурового командирского взгляда. Им было очевидно некомфортно, они не понимали, чего ожидать. И это хорошо. Это сейчас, после недельного сидения в карцере они притихшие, но стоит им обвыкнуться на новом месте, и опять возьмутся за старое. Придется в прямом смысле выбивать из них дурь. Ох, как же Кириллу не нравилось это решение Главного. Но тот не особо любил пререкания и умел гнуть свою линию. За это Дутищев его уважал, но иногда шеф ставил действительно непосильные задачи, которые пока удавалось выполнять. Неожиданно, из толпы поднялась рука – какой-то нахально лыбящийся пацанёнок явно хотел привлечь к себе внимание. -Дядь офицер, огоньку не найдется? И действительно, в руках у мальца находилась самокрутка. Вот же сука, а. У них ведь перед карцером даже трусы отняли, а выпустили только минут двадцать назад. Устраивает, свинья, фокусы. Дутищев елейно улыбнулся. -Да, конечно, ты только подойди. Пацан кивнул и медленно, вразвалочку, пошел к офицеру. Не то что находящиеся на плацу солдаты, даже его собственные товарищи смотрели на него как на умалишенного. Кирилл же потянулся к карману, делая вид, что что-то в нем ищет, и, как и ожидалось, когда Дутищев отвел взгляд от ублюдка, тот в два широких шага подскочил к офицеру и попытался чем-то его ударить. Было нетрудно схватить и заломить того за руку, из которой выпала деревянная заточка. Пацан согнулся, но барахтаться и лягаться не перестал. Благо быстрый удар тяжелым армейским ботинком по яйцам мигом выбил весь боевой дух. Дутищев передал борзого двум подошедшим солдатам. Те схватили его, для острастки долбанув прикладом по башке. -Пусть еще мразь недельки две в карцере посидит, подуспокоится. И по пятьдесят палок утром, днем, вечером, и ночью. Наказание выполнить немедленно. Пацан все еще не мог сопротивляться, когда его привязали к козлам. Демонстративно, перед всем строем новобранцев, Кирилл лично всадил по спине наглого ублюдка пятьдесят ударов вымоченного в солёной воде шпицрутена. Первый десяток тот терпел молча, но потом начал даже не кричать, а скулить, как собака. После наказания мразь увели обратно в карцер, а Дутищев, еще парочку минут постояв, глядя на сброд перед собой, решил все-таки начать свою речь. - Ни у кого больше нет желания выёбываться? Нет? Отлично. Тогда, пожалуй, начнем. Вам, ублюдкам малолетним, выпал невероятный шанс: пока ваших подельников будут прилюдно стрелять, как бешеных собак, из вас попытаются сделать нормальных людей. Годами вы пили кровь из растерзанного тела страны. Годами вы, черти, убивали русских людей, которые с трудом пытались выжить на израненной родной земле. Вы чума. Вы болезнь. Оголтелые каннибалы – дикари, способные только разрушать. Была б моя воля – вы бы все гнили в какой-нибудь канаве, даже не закопанные, так как на достойное погребение имеют право только честные православные люди. Вы же, дьяволята, ни имеете ни царя в голове, ни Бога в сердце. Радуйтесь тому, что один великий человек посчитал, что вы достойны лучшей судьбы. Радуйтесь тому, что он дал вам право искупить кровью долг перед Родиной! Кирилл гневно оглядел свору – речь все-таки возымела на них какой-никакой эффект: кто-то внимал каждому слову, инстинктивно поправляя осанку, кто-то смотрел с подозрением, так как привык за годы сиротской жизни в нищей России не доверять красивым и громким высказываниям. Но уж лучше недоверие, чем открытая неприязнь - Сегодня величайший, единственно важный момент в вашей скотской жизни! Вы войдете в ряды защитников Родины, Её спасителей, Её охранителей. Могу лишь поздравить с получением звания – первому шагу на долгой дороге искупления перед Россией! Теперь вы кадеты Имперских Штурмовиков Его Величества Великомученика Царевича Алексея Романова! Последние слова прозвучал как гром на пустом плацу, оттолкнулись от окружающих площадь зданий и отозвались эхом где-то вдали. Когда звук совсем умолк, Дутищев круто развернулся и, приказав сержанту, которого назначили ответственным за эту свору, сопроводить кадетов в их казармы, пошел к администрации подготовительного центра. Он знал, что Глава сегодня самолично решил понаблюдать за новыми рекрутами. Это хорошо, а то тот опять засел за документами на две недели, а так пусть хоть развеется. Именно поэтому Дутищев уважал Сергея Таборицкого – тот был невероятно трудоспособным, предпочитал контролировать все сам, а не отдыхать в удобных кабинетах. Но главное – решимость. Именно из-за решимости Таборицкого он, сын галлиполийца, русского офицера, который смог вернуться на родину только после уничтожения государства большевиков, воевавший за Владимир Третьего, ушел из проклятой Вятки, где всем заправляли политиканы и давно проворовавшиеся вояки, во главе с недо-царем, который позорил своим пристрастием к дурманящим веществам всю царскую фамилию. Владимир – слабенький человечишка, не способный запустить мощный импульс, который даст силы для объединения страны, который возродит её былое могущество. Он прожигает жизнь, когда Сергей работает на износ ради будущего России. В Вятке его объявили чуть ли не сумасшедшим из-за идеи выживания царевича Алексея, ведь там считали, что если б тот действительно не умер, то давно примкнул к остаткам своей родни в России. Но Таборицкий и его последователи понимали, что царевич не может доверять вяткинскому императору и его генералам, что они не приведут к власти законного наследника, а просто используют его для своих политических игрищ и авантюр. Россия не готова к приходу Алексея – её рвут на части ублюдки, подобные сегодняшним новобранцам, она стала полигоном для страшнейших экспериментов и для удовлетворения желаний разного рода скота. Неудивительно, что царевич до сих пор прячется. Сложно даже представить, какие мысли посещают голову бедного больного страшной болезнью мальчика, пережившего смерть собственного отца, матери, и сестер. Столько зла поднялось за время разъединения. Столько мразей и моральных ублюдков держат в заложниках русских людей и русскую землю. Россия Должна быть очищена от скверны лояльными трону силами, и только тогда Алексей не побоится занять положенный престол. Да и в смерть царевича Дутищев не особо верил. Может, на него так повлияла харизма Регента, как сам Таборицкий себя называл, может, ему самому нужна была эта вера как надежду на лучшую судьбу для родины. Сергей собрал достаточную доказательную базу – человека, представившегося Алексеем Романовым, замечали в нескольких городах и селах России и после революции, и во время правления красных, и в период анархии. Большинство сообщений, естественно, были ложными, но кое-где, особенно на Дальнем Востоке, был достаточно четкий след. Еще одним явным доказательств был допрос участника расстрела царской семьи, которого нашли три года назад. Он тихо спивался на окраине Екатеринбурга, пока люди Таборицкого его не нашли и не избили, после чего по личному распоряжению Регента довезли аж до Сыктывкара. Перед допросом каратели еще что-то ему вкололи – вроде бы “сыворотку правды”, которую они достали где-то на Урале. Под её влиянием палач рассказал, что Алексея среди расстрелянной императорской четы не было, что его спас кто-то из караула, а сами убийцы монаршей фамилии, боясь наказания за то, что потеряли царевича, скрыли этот факт. Конечно слова этого избитого, пропитого, и обколотого доходяги не вызывала у Дутищева особого доверия, но, если сопоставить результаты допроса и остальные факты, собранные Таборицким, действительно можно допустить такую возможность, что царевич выжил. Кирилл вошел в кабинет Таборицкого – просторное помещение с большим панорамным окном с видом на весь плац. Сергей невидящим взглядом смотрел на то место, где несколько минут назад стояли кадеты, и даже не повернулся в сторону Дутищева. Кирилл, зная манеры своего босса, молча встал у закрытой двери, ожидая, когда с ним заговорят. -Замечательные мальчики, не правда ли? -Господин Регент, вы же понимаете, что с этим “замечательными мальчиками” будут большие проблемы? Лицо Таборицкого слегка дернулось. -Кирилл, ты знаешь, что я действительно ценю тебя. Ты являешься одним их немногих людей, которых Господь послал ко мне для помощи в моей миссии, поэтому я воспринимаю твои критику. Но это приказ, который не должен обсуждаться. Эти мальчишки… Знаешь, они ведь действительно видели Россию, они знают, в каком плачевном она положении. У них нет идеала, у них нет маяка, чей свет выведет их на правильный путь. Они преступники, да, но также они твердые духом люди. Они способны на отчаянные действия. Но если дать им цель, если дать им надежду, они станут лучшим оружием, лучшими слугами. Они – бич родины. Они – главная жертва. Потерянное поколение. Ты же понимаешь? Регент быстро повернул голову и страшным, немигающим взором уставился Дутищеву прямо в глаза. У Кирилла от этого взгляда мигом от пота взмок затылок и пробежали мурашки по всему телу. Такое поведение Таборицкого могло не слабо напугать. Иногда казалось, что Сергей может быть действительно нездоров. Особенного, когда тот говорил о том, что разговаривал с Богом лично. -Д-да, просто я боюсь, что затраченные ресурсы могут несоответствовать результатам. -Не волнуйся об этом, у меня остались связи в Вятки и за рубежом, если нужно будет, деньги и обмундирование найдутся. Главное – увеличить число штурмовиков и усилить их боеготовность. Мы должны стать силой, с которой будут считаться. Это уже приносит плоды – сегодня вечером я поеду к Гумилеву, он предложил мне одно интересное предложение. Но того, что мы имеем сейчас, для крупных действий недостаточно. Скорее всего Сергей хотел еще что-то сказать, но ушел в себя и замолчал. Дутищеву пришлось простоять несколько неловких минут в абсолютной тишине, пока Таборицкий не соизволил вспомнить о нём. - Через неделю жду доклад о подготовке новых рекрутов и еще о трёх предыдущих группах от тебя лично, а пока можешь идти. И помни Кирилл – Алексей жив. -Да, Господин Регент, Алексей жив. Когда Дутищев вышел из кабинета Таборицкого, у него дрожали руки. Смертельно захотелось закурить, но Регент не терпел запаха табака. Он бы отошел за базу, но у него нет на это времени. Ближайшая неделя обещает быть трудной. Он прекрасно понимает, каких результатов от него ждут, и какие последствия могут быть в случае неудачи. Ведь Кирилл далеко не первый, кто занимается подготовкой штурмовиков, и он понимал, куда могли деться его предшественники. Он выполнит эту задачу с той же исполнительностью, что и предыдущие. Ведь, как бы ни было тяжело общаться с Таборицким, какие бы практически невыполнимые условия он не ставил, все это ради одного – спасения и возрождение Великой России, а ради неё и помереть не страшно. Но сейчас не время умирать, сейчас время жить – действовать, работать, совершать. Ведь еще столько дел осталось сделать.