субботним утром что-то меняется

      Сенсей сказал писать. Много, в стол, коряво, неумело. Но главное — искренне. А Доппо кроме искренности и не знает ничего. Дурной, сердце в рукаве носит. Возьми его за руку– оно и вывалится к тебе. Оголённое, живое, насыщенное густой кровью, в какой-то степени наивное.

лежу, омываемый волнами собственной жалости, хочy крикнуть: «приди. помоги пожалуйста». однако знаю я, что уже ничего не спасти. это моё бремя, и только мне его нести.

      Доппо жмурится и, сгорбившись, сгребает волосы в кулак. Какой же он никчёмный. Хочется давиться фразами, кричать так, чтобы услышали, чтобы быть услышанным. Но он лишь запихивает эти надоедливые жалящие слова в улей своей груди и закрывает его вместе с исполосованным ручкой блокнотом. Вечер пятницы теперь пахнет солью и чем-то жёлтым. Дрожащие руки сами тянутся к шее. Хватит дышать. Хватит думать. Ты. Ты ведь во всём виноват. Он всё-таки делает жадный вдох, закашливаясь, когда перед глазами окончательно темнеет. Взмокшим лбом Доппо приникает к столу, желая слиться с прохладой дерева, просто перестать существовать.       Хифуми возвращается домой на границе субботнего рассвета, робкие солнечные лучи из гостиной выцеловывают узоры на его лакированных туфлях. Порывом утреннего ветра он заглядывает в комнату Доппо, увидев из-под чужой двери полоску света. Уснул на столе. Ну, конечно. Изанами аккуратно провожает сонного друга до кровати, слушая бессознательные ругательства о болящей спине. Выключая настольную лампу, тонкая рука сама натыкается на блокнот. Хифуми думает закрыть его, убрать на край стола, пока не замечает море четверостиший, разлившееся на линованных страницах. Любопытство всё-таки побеждает, и он решает пробежать по строчкам, которые выглядят частью чего-то большего, связного, но тут же стыдливо захлопывает записную книжку Каннонзаки. Вместе с Хифуми на кухню заходят мысли о том, что утром ему хочется не кофе, а пару бокалов вина, чтоб легче воспринять полученную информацию. Доппо..... влюбился? Он ревнует кого-то? В голове нет ответа, лишь бьются строчки, неаккуратно выведенные:

Разорви мне грудную клетку, Вставь туда свои душистые цветы, Отвергни ту девчоночку, кокетку, Только прошу, избавь меня от этой суеты.

Тонкие губы искривляются в усмешке. Любопытство Изанами никогда до добра не доводило.       Они не разговаривают об этом, когда в обед Доппо допивает утренний кофе, пока напротив него немного нетрезвый Хифуми доедает свою порцию карри. Они не разговаривают об этом, вывешивая бельё после масштабной стирки. Они не разговаривают об этом, когда садятся смотреть вечерние новости. Они не разговаривают об этом, лишь желают друг другу спокойной ночи, расходясь до завтрашнего утра. Они не разговаривают об этом до следующей субботы, но всю неделю Хифуми пытает себя мыслями о том, что поговорить им всё-таки стоит.       Предрассветная пора в Синдзюку всегда обличала всё самое интересное. Неон многочисленных вывесок постепенно блекнет, уступая место естественному свету, обнажает мрачные закоулки, перестаёт затмевать усталость чужих лиц. Сегодня Хифуми кажется, что в такое время его душа обнажена, когда он под свежесть наступающего дня заходит домой, когда он видит, как Доппо большим домашним зверем посапывает, развалившись на своей кровати, и что-то бормочет во сне, когда Хифуми наконец-то понимает, что дом- это тот островок безопасности, где ему можно быть собой, не бояться этой душевной наготы.       Наверное, этим утром что-то меняется. Он, может быть, понимает, что освещает его изнутри, не давая затеряться среди сменяющихся огней.       Блокнот Доппо бессовестно раскладывают на кухонном столе и читают взапой, давятся строчками, как сам Доппо давился этими мыслями. Слова пропитывают чужое сознание, и Хифуми узнаёт что-то слишком сокровенное:

Кружка до сих пор горячая после твоих ладоней. Даже чай не смог вместить всё тепло твоего сердца. Без тебя я бледной молью бьюсь в агонии. На земле уже нет места, да и в аду тоже некуда деться.

      Хифуми пропитывается жадностью, жалостливо смотрит на выведенные синей ручкой строчки, не понимает, что за чувство его душит, не понимает, что хочет, чтоб эти строчки были о нём, не понимает, что хочет быть тем, о ком такое могут написать. А потом он находит то самое четверостишие. Часть чего-то большего, которая привела его сюда, на ядовитый край сознания, желающий чувствовать чужое тепло, взамен отдавать своё. Вся смелость куда-то резко уходит. Дрожащие пальцы ведут по скачущим буквам, и сердце самого Хифуми скачет где-то между ними. Сердце опускается в пятки, когда он слышит тихое и хриплое: — Почему дальше не читаешь?       Изанами хочется исчезнуть, провалиться сквозь пол, будто он и не существовал вовсе, не трогал эти чёртовы стихи и не чувствовал то, что в голове у Доппо творится. Всем корпусом он разворачивается на барном стуле, смотря на друга, что только вылез из кровати. Сухие губы размыкаются вновь, но в этот раз чужой тон не так холоден: — Я хочу, чтобы ты его прочёл.       Золотистые глаза вновь бегают среди букв, всё-таки находят в себе смелость зацепиться за первую строфу и начинают исследовать дальше.

Разорви мне грудную клетку, Вставь туда свои душистые цветы, Отвергни ту девчоночку, кокетку, Только прошу, избавь меня от этой суеты. Мне места нет ни в том, ни в этом мире, Я скоро стану тучей по небу летать. Отныне в этой угнетающе пустой квартире По тебе скучает только лишь кровать. Я не знаю, как тебе признаться… Я не знаю, как тебе сказать… Любовь безвольным зверем бьётся в сердце, И, сколько б не искал я тех ключей, Закрыты глухо кованые дверцы, Скрипят они средь замороженных ночей. Какая ж чушь все эти чувства! Любовь мертва… Но жив во мне поэт. Я преклоняюсь пред тобой ради искусства, Не зря же я желал тебя так много лет.

      Хифуми тяжело сглатывает: — Доппомин, это… Замечательно, правда, я и не знал, что ты так умеешь!       Хифуми старается сделать вид, будто он не перестаёт дышать, когда слышит тихое «это для тебя».       Он встречается взглядом с мужчиной напротив него, и ему кажется, будто это и не Доппо вовсе.       Но тот боязливо подходит ближе, и среди напряжённых черт лица Изанами признаёт своё, родное. Они ведь правда, как родные уже, связанные узами пожизненно. И сейчас эти узы осязаемо тянут, шепчут настойчивое «давай», а Хифуми слабый духом, поддаётся, бросается в чужие, нет, в родные руки, утыкается носом куда в плечо и улыбается, будто всё на свете понимает. Доппо не сдерживается, оглаживает худую спину, пересчитывает позвонки, прижимается ближе.       Наверное, этим утром что-то меняется. А, может быть, просто встаёт на свои места.