Не открывайте!..

Ноябрьский ветер злобно швырялся комьями грязных кленовых листьев. Наискось пролетели первые крупные капли, шлепнувшиеся об асфальт с непримиримостью пули. Газон, щедро засыпанный желудями, хранил на себе изморозь — дыхание утреннего холода. — Ля-я-я-я-я-я, какая же тварь эта русичка, — протяжно простонала Александра, выплевывая крашенную в коричнево-зеленый цвет прядь изо рта, куда ее подло закинул ветер. После намокания прядь окрасилась в цвет мокрого меска, в котором ожесточенно растерли шмат лопуха, а теперь на ней к тому же остался розовый развод помады. Цокая каблуками, она торопливо шагала, не отрывая взгляда от широкого плоского гаджета в руке с жутковатой длины ногтями. На экране смартфона неумолимо чернели буквы сообщения: «Мне звонила твоя классная по поводу литературы». От контакта «Мамамото». Сообщение чуть ниже — «И что», — как теперь было видно, спровоцировало ответ, пришедший полминуты назад: «Дома поговорим». Александра уныло посмотрела на забегаловку, на которую у нее теперь точно не было денег: оказалось, если на перемене купить слишком большой стакан обжигающего двойного эспрессо, чтобы долго по-деловому из него прихлебывать, сдвинув на нос простые стеклянные очки и цокая ногтями по экрану во воемя сёрфинга по универсальному мессенджеру, то можно внезапно столкнуться с нехваткой денег на что-то еще. После она имела неосторожность съесть бутерброд, который ей с собой дала мама, обозвав «гамбургером, только лучше». Конечно же у нее заболел живот! Мама вообще ничего не смыслит в нормальной еде. Позорный термос, из которого мама говорила обязательно запивать чаем сухой бутерброд, доставать было кринжово. Она так и сказала: «Ма, ну ты рофлишь? Это ж дикий кринж. Тут какая-то тупая тянка на принте, я что, похожа на парня? Мне нравятся сасные куны. Я в школу хожу не чтобы на кринже хайпить как бы!» Мама, торопливо натягивая ботинок, сказала: «Ничего не понимаю, говори по-человечески. Термос не вздумай забыть! Обязательно возьми с собой оладьи с завтрака, тебе нужно постепенно садиться на диету с мягкой пищей, помнишь, что доктор сказал? Все, я опаздываю». «Дала бы мне тогда купить тот с черепами термос хотя бы!» — обиженно крикнула Александра вслед закрывшейся двери. — Игнор, — вздохнула она, уныло садясь в автобус. Дом встретил Александру тишиной. Молча войдя в квартиру, где свет был выключен, она вздрогнула, увидев, что на кухне кто-то есть. «Мама», — поняла она, расслабившись. Мама сидела за столом в домашнем халатике, в руке была сигарета. На скатерти перед ней стояла шкатулка. Ее брови сходились, раскалывая лоб вертикальной складкой. — Это моя вина, — вдруг сказала она, не отрывая взгляда от шкатулки. — Это точно, — кивнула Александра, шагая через порог кухни. — А что случилось? Мама подняла на нее усталые глаза. — Светлана Игоревна говорит, что в этом году у тебя по литературе будет твердая неаттестация. Горько помолчав, она добавила: — Ты же говорила, что больше не будешь читать краткие содержания? Александра с безразличным выражением плюхнулась за стол. На укоряющий взгляд матери она закатила глаза: — Ну что опять не так? И чё сразу в году? Сейчас еще даже не Новый год. — Но ты не знаешь ни одного произведения, что вы прошли с начала года. Вот, сейчас идет — «Дубровский». Светлана Игоревна говорит, ты вообще не ориентируешься в произведении и не сдала ей сочинение. — Она так говорит, потому что когда спрашивала она, тогда я еще не знала, — сказала, отводя глаза и качая ногой, Александра. — А сочинение?.. — А сочинение было задано, когда было замещение и ее не было в школе. У нас был другой, Степан Алексеевич. Он говорил, что он будет проверять. Мать нахмурилась: — И все равно, все сдали Светлане Игоревне, кроме тебя? Александра покачала головой. — Степан Алексеевич нормальный, он сказал, что если я не нравлюсь русичке, то я могу показать сочинение ему. — И ты не показала. — Он прошаренный! — нравоучительно вскинула палец Александра. — Ему можно и ссылку прислать, он сам сказал. Мать с сомнением затянулась, поднеся сигарету ко рту. — Я сегодня это сделать собиралась, у меня сочинение на ноутбуке, — серьезно сказала Александра. Мать надолго замолчала, глядя на шкатулку. — Когда ты была маленькая, — начала она, и Александра закатила глаза, громко цокая и надрывно вздыхая. — Ты слишком много говорила. Все сочиняла разные истории и рассказывала, рассказывала, рассказывала… В год мы уже понимали, что ты говоришь, но очень об этом жалели, а когда у тебя стал расширяться словарный запас… Сколько мы наслушались историй про то, как куклу барби похитил твой синий мишка и у них родился выводок пожарных машинок. Но все было ничего, пока ты не начинала рассказывать такие истории про нас, наших соседей и даже соседскую собачку. Бедная Эммануэла, она не заслужила этого. Мамины пальцы смяли сигарету об дно пепельницы и нервно зачиркали зажигалкой, трясясь и торопясь зажечь новую сигарету в зубах. Подсвечиваемые вспышками зажигалки мамины губы дрожали, как у ветеранов военной кампании при воспоминаниях о службе. Александра слушала с неподдельным изумлением, даже перестав пялиться в открытую на смартфоне под столом вкладку «Книги фанфиков», где в «шапке» произведения многообещающе стояли «От врагов к возлюбленным» и «Зоофилия». — Потом твой отец научил тебя писать, и твои рассказы прекратились. Но я рано обрадовалась. Однажды… я нашла твой альбом с рисунками. Но там были не рисунки… Когда стали появляться истории не только про Чиполлино с Синьором Помидором, но и про Кнопку и Женю из «Папиных дочек» и твою тетю Валю, я поняла, что дальше так продолжаться не может. Я спросила Сергея — твоего отца — что нам с тобой делать. Он ответил, что тебе надо начинать читать, чтобы спрягать литературных персонажей вместо реальных. Предложил Пастернака, Толстого или Достоевского. Чтобы тебе надоело. Сказал: «Ничто не бывает постоянно одинаково хорошим, потому что и хорошее, делаясь чересчур уж полнокровным, умрет от своего же переизбытка». Она опять затянулась. — Я поняла, что зря вышла замуж за филолога, и подала на развод. — Ого… — Мы с твоей бабкой водили тебя в церковь, но когда батюшка махнул на тебя кадилом, оно раскололось пополам, оттуда высыпался ладан и поджег чью-то шубу. Больше нас в церковь не пускали, — жутковатый рассказ мамы продолжался. — Тебе было пять, а воспитатели отделяли тебя от других детей в саду, потому что иначе им приходилось объяснять, почему нельзя женить Молнию Макквина на Смешариках. На всех сразу. И тогда… За окном свистел промозглый ветер, трепля железные листы на крыше. Мама вдохнула, и кончик сигареты мигнул желтым. — Я покидала тебя и спортивную сумку в машину, и мы поехали на Украину к одной ведьме, которая делала отвороты-привороты, снимала насылала порчи и отговаривала бесноватых и геморрой. Только мы зашли к ней на порог… Она тут же захлопнула дверь, окна и стала тебя разглядывать. Долго на тебя смотрела. Потом посмотрела на меня и спросила… Голос мамы упал до шепота. — Не вызывала ли я в детстве в лагере дух Пушкина. Мама зажмурилась, из одного глаза скатилась слеза. — А я вызывала! С соседками по комнате! И думала, что все это чушь, потому что Надька сказала, что этот дух меня проклял! У Александры отвалилась челюсть. Мама быстро зашептала: — И тогда та бабка, глядя на тебя, сказала: «Ай да сукин сын!» — и начала шептать какой-то заговор. Ты тогда заревела и закричала, а бабка обошла тебя, воткнула в твою тень иголку с ниткой, завязала из нитки узелок, воткнула иглу в пустое яйцо и положила в эту шкатулку. Мама показала глазами на шкатулку. — Она сказала, что тебя как отрежет, но надолго так оставлять нельзя, иначе все вернется и будет даже хуже. Я думала, что это все неправда и простое внушение, которое сработало на тебе. Но, похоже, все стало совсем плохо. Тебя и вправду как отрезало, ты теперь не можешь читать даже ценники на продуктах. Тратишь то, что тебе дали на неделю, за три дня. Александра внезапно заинтересовалась маникюром. — Таким образом ты можешь действительно не закончить школу. Я готова по новой везти тебя к той бабке, чтобы вернула все как было. По скатерти к Александре подъехала шкатулка. — Открывай, — сказала мама с тусклыми глазами, под которыми чернели темные мешки. Александра осторожно засунула под попу смартфон, бросив взгляд на мать. Мать смотрела на нее с ожиданием. Шкатулка, чернеющая в темноте, магнитом притягивала взгляд. Несколько декоративных продольных желобков в крышке отполированно отражали скудный свет. Тем временем руки сами, без участия Александры, открывали защелку. Она, попытавшись было остановиться, с удивлением на грани с паникой осознала, что не может этого сделать! Крышка приоткрылась, и Александре показалось, что навстречу ей бросился порыв ветра. Она перестала чувствовать тело, и все вокруг засияло, как будто она попала в рай. По раю разнесся ангельский голос: — Восстань, пророк! И виджь, и внемли, исполнись волею моей! И, обходя моря и земли… «Глаголом жги сердца людей…» — эхом отдавалось в мыслях Александры, когда та с трудом садилась из положения лежа на полу кухни, пытаясь вспомнить, как она там оказалась. Рядом валялся опрокинутый стул. Воздух был твердым, как вата, а голова огромной. С другой стороны от стола на полу лежала мама, тихо откашливаясь. В воздухе стояла плотная дымка. — Ну… Как? — прошептала, кашляя, мама. — Как ты себя чувствуешь? — У меня есть миссия, — с горящими, как у робота-убийцы, глазами сказала Александра. — Я должна дописать Дубровского. — Сочинение, — кивнула мама. — Там Дубровский… — Александра смотрела на мать, лежащую на полу, и на нее снисходило понимание, что простой смертной не постигнуть величия замысла Творца. Но, следуя высокой и неблагодарной цели просветителя в этом мире, она оставила загадочный намек: — Не расквитался с Тургеневым. Мама вскрикнула: — ТРОЕКУРОВЫМ!!! — закашлялась и заплакала. Поднявшись на ноги, Александра — нет, уже Пророк — двинулся туда, где его ждал ноутбук. Пророк шел, с трудом переставляя ноги и придерживаясь за стену, мужественно сжав губы и сурово хмурясь. — Никто не забыт… и ничто не забыто, — шепотом сказал, а перед глазами разворачивались наяву видения трагических событий… Маша отказала Дубровскому, предпочтя ему какого-то старого хрыча, и мир для него раскололся. Он ушел в лес, задавая себе вопросы, может, он был недостаточно стар для того, чтобы понравиться Маше, которая оказалась геронтофилкой? Из темного осеннего леса ему навстречу с порывом ветра вышел, покачиваясь, вампир Тургенев. Дубровский в помешательстве вскрикнул: «Это ты во всем виноват, Троекуров!», схватил с земли острый сук и бросился на Тургенева. Тургенев успел только оправдаться: «Спокойно, Дубровский, я не Троекуров, я Тургенев!», когда глубоко в грудину ему с чваком вошел сук. Он рухнул навзничь. «Как… не Троекуров?» — помертвевшими губами спросил Дубровский, очнувшись. Он упал на колени рядом с убитым, горестно хватаясь за голову. Тургенев, сплевывая с губ кровавую пену, пробулькал: «Ты меня раскусил, охотник… Но как ты так подловил время, когда я выпил крови алкоголика и моя реакция ослабла?» «Впрочем, это не важно», — он в последнем рывке вскочил и укусил Дубровского за нос, оставив в нем клыки, по два с каждой стороны. Тургенев и Дубровский свалились, один замертво, другой в бессознанке. Сверху тревожно шелестели редкие листики полуживой суковатой осинки, под которой дал дуба патриарх древнейшего из гнезд русский упырей, вампир Тургенев. Под утро, когда только запалилась заря, Дубровский медленно встал с травы, почесал клыками подбородок и понял, что свою психотравму нужно лечить от корней проблемы. Он взял курс на поместье отца Маши Троекуровой… Конец пролога. *** Степан Алексеевич, сидевший за компьютером, поднял очки на лоб и помассировал переносицу. Включенный телевизор вещал: «Ровно в 17:20… по адресу… без хлопка газа… произошел выброс сероводорода в огромном объеме… спасательные службы… по версии следствия… на кухне квартиры, где все произошло, обнаружили открытую шкатулку с протухшим яйцом, по предварительным меркам десятилетней давности, и средством от геморроя. По нему была установлена возможная виновная теракта: так называемая ведунья…» Степан Алексеевич, кривясь, как от зубной боли, смотрел на то, куда его вывела присланная в 17:40 ссылка. «Вампиры», «Кровь», «Кинки/Фетиши», «Укусы», «Селфхарм», «Слоуберн», «От врагов к возлюбленным», «Разница в возрасте», «Спойлер». В пейрингах и персонажах стоял бурелом из наклонных черт и вереницы имен через эти черточки. Десятки имен подряд. Дубровские, Троекуровы, Тургенев, Блок. Самое главное: «Дубровский/Троекуров». Фанфик. Все это меркло в сравнении с нежно-синим корешком, в котором смущенно сцеплялись белыми колечками две белые стрелочки. Степан Алексеевич бессильно уронил руку на клавиатуру. — Ай, черт, — ругнулся он, нечаянно нажав на кликабельное название фендома и перейдя на список всех фанфиков. — Уй… Глаз больно резанул новый синий корешок! Степан Алексеевич, кривя губы, с брезгливостью бегло прочел название: — «Литературный чп…» Что? Он со звонким чпоком закрыл и открыл глаза. Потом быстро закрыл глаза рукой. — Я не видел, ничего не видел, ничего не видел, — забормотал он. — М? Он раздвинул пальцы. Чуть ниже зазывно розовел другой корешок. — «Лесбияночге…», — по слогам прочел он, потряс головой. — Ничего не понимаю. А это что? «Медвежья…» О… О… О-о-о-о… — он закрыл рот рукой. — От одного названия — медвежья болезнь. Описание… «Мой первый фанфик :)»… ОСТАНОВИСЬ НА ЭТОМ!!! НЕ ПИШИ БОЛЬШЕ!!! МАЛЕНЬКОЕ ЧУДОВИЩЕ!!! Господи Христе, Саша… Ты еще выгодно смотришься… С ужасом посмотрев на экран, Степан Алексеевич перешел на вкладку электронного дневника, где уже был введен пароль, и с размаху поставил цифру «4», введя в графу «причина изменения оценки» следующее: «Светлана Игоревна, мне Александра все сдала!» Он захлопнул ноутбук, выключил свет и лег в постель, уставившись в потолок без сна, ни в едином глазу. — Какое… Какая мерзость, — его трясло от негодования. — Какая гадость! К-к-к-к-конв-вейер м-моральных у-уродов! И ведь ч-читают?! К-куда смотрит ад-министр-рация с-сайта? Жа-жалоб на них в п-прокуратуру не подавали! А это описание?! Хоть бы за ошибки не выкладывали работы! Но даже в описании «может вам понравиться»! Без запятых после «может» и с мягким знаком! Уж задать вопрос, «что делает» или «что сделать», большого ума не надо! О-о-о… Он обеими руками закрыл лицо — Разнести, что ли, в пух и прах в публичной бете? — всерьез подумал он. — Нет, только не тот Ч… «Чпок»… Проворочавшись еще минут пятнадцать, он взял в руки телефон и зашел на сайт. Зашел в фендом. Пролистнул страницы, пролистнул розовый корешок, пролистнул… «Дубровский», — устало прочел очередное голубое название. — Описание: «Все было вроде как у нормальных людей, но внезапно открылось его гейское нутро». Степан Алексеевич заблокировал экран и переждал приступ тошноты, стараясь не думать, СКОЛЬКО смыслов было в этой фразе. Справившись с собой, он снова включил телефон. «Елена Ежовицына — обычная дворянинка…» — прочел, поправляя про себя: «Дворянка», а в голове эхом безликая тень скрестила руки, опираясь на новомодный спорткар, сдвинула очки и цинично перечислила: «Обычный плейбой, обычный миллиардер и обычный филантроп». А он все читал дальше, с надеждой в сердце отмечая больше и больше зеленых и коричневых корешков. Кое-где его зацепило описание безобразной ошибкой: «Сочинение с школы», и он, размышляя о целесообразности отправления в ПБ тончайшего, как дорогой презерватив, намека, увидел продолжение описания: «Возможно я наконец пойму смысл этого всего». Степан Алексеевич поймал себя на том, что перечитывает эту фразу раз за разом, а его желание снова начать курить возрастает. «Нет, — с искренним сожалением смотрел он на ник, — нет, Максимка, кем бы ты ни был. Увы. Я сам до сих пор не понял». Он подумал над тем, насколько легко он будет вычисляться, если запостит в твиттере на эту тему, добавив мем «плакала половина маршрутки». И тут обзор перегородило ОНО. Название: «Дубровские». Корешок: голубой. Пейринги и персонажи: только заявленные в названии. Метка: … Телефон снова был спешно вырублен. Степан Алексеевич прижал лицо к подушке: — Я ничего не видел, я ничего не видел, я ничего не видел… Полежав так, пока ему не надоело, он вспомнил, что завтра ему вставать на час позже, чем тогда, когда он несколько дней у разных классов внепланово замещал, и надо бы переставить будильник. С неохотой он полез в телефон, несколько раз нажал на стрелочку назад. Вернулся к розовому корешку… — Тут ошибка специально, очевидный мем, — прикидывал он вслух: — Разнесу сначала этот. Наберусь отваги… Опыта, — оправдывался он. Палец неумолимо тянулся к экрану. В какой-то момент он с удивлением на грани паники осознал, что не может остановиться…