А помнишь?

      А помнишь, как случился наш первый поцелуй?       Совершенно нелепо, по-дурацки, у тебя дома. Ты просто сел на мои колени и прильнул к губам – будто так и должно было быть, словно это – уже ставшая традицией, любимая обыденность, и как-то тогда так получилось, что я слегка задержался у тебя в гостях... практически до загса.       Тебе было семнадцать, мне – двадцать, и всё только начиналось.       Тебе нравилось, когда я бужу тебя поцелуем в шею, помнишь?       Как ты морщил нос, еле сдерживая улыбку, и делал вид, что совсем недоволен тем, что тебя заставляют подняться с постели. Когда всё-таки разлеплял свои голубые, потрясающие глаза, смотрел на меня упоённо и так по-твоему, что у меня земля уходила из-под ног и кислород в лёгкие не поступал.

Раньше в твоих глазах отражались костры, Теперь лишь настольная лампа - рассеянный свет.

      Наши отношения развивались так резко и сумбурно, что я даже не подозревал, во что они выльются. Рядом со мной ты превратился из громкого, непоседливого ребёнка во взрослого, умного, но всё такого же, с задоринкой, мужчину. Помнишь, как ты впервые сказал это серьёзное и взрослое «я люблю тебя», сидя с перепачканном в мороженом лице, потому что тебе было лень лезть за салфетками? И как я вытирал краешек твоего рта, испачканный в сладком, а ты ждал реакции на мои слова и буквально дрожал, словно мы не встречались до этого уже пару месяцев?       Ты тогда выглядел просто потрясающе – как испуганный, маленький лисёнок – эти три полоски на каждой из щёк приносили тебе какое-то необычайное очарование. Я любил водить по ним подушечками пальцев, покрывать поцелуями, заставляя тебя хихикать от того, что щекотно.       Ты любил смотреть сериалы. Тебе нравилось смотреть детективы и документальные фильмы. Ещё ты обожал «Рапунцель» и желал, чтобы у тебя были такие же волосы. В шутку даже просил меня причесывать тебя и напевать ту дурацкую песню, помнишь?       Твоей любимой едой всегда был рамен, и я всегда был счастлив готовить его для тебя. На один из множества проведённых вместе дней «всех влюблённых» ты постарался сварить мне мой любимый мисо-суп с баклажанами и практически спалил мою кухню, пересолил и не совсем довёл блюдо до готовности, но я не помню, чтобы я когда-нибудь ел что-то вкуснее.       Меня всегда поражало то, каким уверенным, сильным, сексуальным ты выглядишь. Неважно, в чём ты одет, неважно, проснулся ты минуту, час, два часа назад и потратил ты на подготовку пять, двадцать, сорок минут – ты всегда выглядел так, как не выглядел никто. Своей харизмой, походкой от бедра, искрящейся улыбкой и глубокими глазами ты очаровывал всех без исключения, но всё равно оставался со скудным, в прямом смысле серым мной, говоря, что лучше для тебя нет.       И сейчас я не могу сдержать слёз, вспоминая это.        Нам нравилось заниматься сексом. Хотя и сексом это называть кощунственно – мы любили друг друга целиком и без остатка. Иногда ты буквально задыхался от поцелуев, которые я давал тебе, помнишь? Твои стоны всегда вызывали во мне ураган эмоций, непередаваемую бурю чувств, которую я не мог сравнить никогда и ни с чем другим. Я любил целовать тебя, смотреть на тебя, трогать твоё тело и любоваться каждым твоим движением, потому что таких, как ты, я никогда не встречал.       Когда-то ты не собирался просыпаться примерно до обеда, говоря, что утро придумано где-то в аду, а потом любовно просыпался раньше и готовил для меня завтраки. Помнишь?       Ты всегда знал, что я люблю либо совсем крепкий, горький кофе, либо до одури сладкий, крепкий, практически чифирный чай – и ты всегда в шутку крутил пальцем у виска, а после целовал меня, повторяя свою любимую фразу – «такое я могу простить только тебе». Хотя ты любил пиццу с ананасами, хей, чем мы отличаемся?       Я живу каждым воспоминанием о тебе, свет моей жизни.

Что-то проходит мимо - тебе становится не по себе. Это был новый день - в нём тебя нет.

      Лежа на кровати и перебирая пальцами по рёбрам, вновь тянусь к прикроватной тумбочке за пачкой сигарет. Тебе никогда не нравилось, что я курю, и, когда ты злился, ты всегда говорил мне, что перестанешь целоваться с такой же пепельницей, как я. Но никогда не переставал, сжимая мою шею руками покрепче и втягивая в нежный, долгий поцелуй, заставляя меня улыбаться.       Я помню такие же ночи, как эта. Когда ты смеялся, лежа на моей груди. Мы были обнажёнными и крепко обнимались, изредка целуясь и не произнося ни слова. В твоих голубых, огромных глазах всегда отражались звёзды – или даже просто были там, внутри тебя, глубоко, освещая жизнь всем, кто есть рядом с тобой.       А для меня ты и вовсе был спасательным маяком.       Сейчас такие ночи холодные, тёмные, мрачные. Звёзды на небе несравнимы с теми, что были и есть внутри тебя, моё счастье.

Раньше в твоих глазах отражалась ночь. Теперь, когда за окнами ночь

– твои глаза спят.

      Мой психотерапевт говорит, что пора бы перестать помнить так много, знаешь? Как же он там говорит… «нужно продолжать жить»... словно это так легко. А как продолжать это без тебя? Говорит, необходимо стараться понять, что нужно жить заново. А зачем мне жить заново, если я хочу жить с тобой? Он не понимает меня, совсем…       Таблетки меня уже откровенно достали – но я продолжаю пить их, ведь знаю, что ты бы не оценил, если бы я пропускал их приём. Ругался бы, топал ногой и приговаривал, что заботишься обо мне, наливая стакан воды и заставляя выпить её под твоим чутким, любящим, оберегающим взглядом. Я так скучаю по нему.       Я так скучаю по тебе и твоим касаниям.       Я помню, как принёс тебе тюльпаны.       Сейчас я сделал это снова.       Тебе они всегда сильно нравились – ты говорил, что эти цветы прекрасны в своей простоте. Ты любил жёлтые, вечно шутя, что они похожи на тебя из-за цвета волос. Только ты ведь был прекраснее любого существующего на земле цветка.       Но, одного было не отнять – они и правда смотрелись красиво около недавно высеченного из камня памятника. Сейчас он уже осел и где-то даже покоцался – я думаю, что стоит сделать ремонт... Я сказал об этом твоим родителям. Хочу, чтобы даже здесь у тебя было всё лучшее, хотя я надеялся, что умру первым и лет в девяносто.       Но нет, тебе – навечно двадцать шесть, мне – уже суровые тридцать один.       Но всё-таки, одного не отнять – тюльпаны и правда потрясающие. Практически такие же, как и твоя фотография с широкой улыбкой там же, смотрящая на меня всё с тем же упоением и любовью.       Мы все очень старались, выбирая её. Хотя, твои родители сразу показали мне эту фотографию – а я и согласился. Ты такой беззаботный здесь, словно снова живой. Сажусь на корточки, чтобы огладить высеченное на камне лицо и прижаться к фотографии лбом – холодный мрамор никогда не передаст тепла твоего тела, но так я чувствую хоть что-то. Губами прикасаться – ещё хуже, но я всё равно делаю это, для чего – не знаю. Ты бы завопил о антисанитарии и совсем не оценил бы моего поступка, солнце.       Я не снимаю наше помолвочное, так и не успевшее стать обручальным кольцо и не хочу даже думать о том, что мне нужно носить его на другой руке, крича всем своим видом, что я вдовец. Я чувствую твои руки по ночам и не хочу осознавать, что тебя больше нет.       Прости меня,       Наруто.       Надеюсь, ты помнишь, что ты навсегда был, есть и останешься любовью всей моей жизни.       Я очень хочу к тебе. Думаю, пора.

И вот на рассвете

ты не заметил,

как начался новый день. Ты до сих пор в старом –

там нет никаких преград.

      Звякнувший в кармане телефон напоминает о годовщине этого ебанутого дня, словно о нём кто-то забывал. В кармане, вместо телефона, случайно сжимаю несколько упаковок антидепрессантов.       Я люблю тебя, Наруто.