двадцать семь мгновений сероволков.

×××

— Хочешь сладких апельсинов? — Серёжа даже не спрашивает, почти утверждает, потому что через пару секунд после его фразы в руки Олега прилетает цитрус. А он ведь даже ответить не успел, только голову чуть повернул, отвлекаясь от рассматривания поблёкшего игрушечного поезда и раскладывания железной дороги. Такой подарок для приюта — редкость и ценность, за ним нужно следить ежесекундно, мало ли, кто украсть захочет? Разумовский снова растянулся на его кровати — на своей он в последний раз лежал дня три назад, и то, только всего пару часов до вечернего обхода. Воспитатели были явно против того, что они спали вместе: пару раз даже пытались поселить их в разные комнаты, но был ли в этом смысл? Серёжа всё равно каждый раз прибегал к Олегу ночью, потому что одному было страшно и холодно. Казалось, что всё в комнате могло ему навредить: тень от дерева за окном, скрипучие половицы, слишком большой шкаф, фигурка солдатика на тумбочке. Может ли быть такое, что тени превратятся в огромные руки, тянущиеся к его шее? Из скрипучих половиц полезут жуки, чтобы заполнить собой абсолютно всё пространство? Шкаф внезапно упадёт на Серёжу? Фигурка солдатика оживёт и перережет ему глотку? Олег всегда вздыхает и закатывает глаза, отвечая, что нет, выдумки всё это, но почему-то всё равно приподнимает угол одеяла, позволяя другу спрятаться рядом, обвить ледяными руками и уткнуться холодным носом в шею. Просто потому что, ну, это же Серёжа, такой маленький и беззащитный, кто его ещё защитит и успокоит? Запах цитрусов за пару секунд уже забивается во все щели. Разумовский тихо фырчит, наблюдая за тем, как друг своими короткими ногтями пытается очистить кожуру, пока он сам нагло залезает рукой в чужой новогодний подарок и вытягивает для себя пару конфет. Знает ведь: Волков против не будет. Цокнет, может быть стукнет по лбу и попробует отчитать в воспитательской манере, а потом сам же ему в ладони отсыпет половину своего богатства. — Темно-о уже, — тянет рыжик, садясь на кровати и откладывая на тумбочку яркую книжку. Тумбочка Олега была забита всем, что там могло уместиться — записки детским почерком, фантики от конфет, книги, игрушки. Тумбочка Серёжи пустовала по одной понятной причине: всё своё он перетащил в ту часть комнаты, которая, по идее, должна быть только частью Олега. — Эй, — Волков фырчит недовольно, когда выключатель неожиданно щёлкает, и комната погружается в полутьму, освещаемая только светом заходящего солнца. Хочется побурчать недовольно, закатить глаза, показать язык, но Серёжа льнёт к нему сзади, подбородок укладывает на плечо и громко зевает прямо в ухо. Злиться на такого Серёжу — грех. — Давай, идём на кровать. Ты мне книжку почитаешь, ну, Олеж, — и отказать ему, собственно, тоже не получается. Завтра утром в комнату опять зайдёт воспитательница, начнёт кричать и ругаться из-за того, что они спят вместе. — да что это вообще такое, чтобы два мальчика в одной кровати? — потом заставит застилать постель, погонит на завтрак есть холодную липкую кашу. Завтра снова кутаться в свитера и прижиматься друг к другу из-за холода, завтра воровать из комнат обидчиков их новогодние конфеты, даже если своих достаточно, завтра так же читать вместе сказку и вечером ложиться спать вместе. Завтра они будут вместе. И Серёжа искренне надеется, что это завтра будет повторяться вновь и вновь.

×××

— Они меня так заебали, Олеж, понимаешь? Так за-еба-ли, — голос дрожит от раздражения, Серёжа чётко выговаривает каждый слог, каждую гласную, каждую букву, и это для него странно; обычно речь у Разумовского сбитая и скомканная, потому что он просто не успевает правильно сформулировать все свои мысли в предложения и путается так сильно, как только можно вообще представить. У Серёжи то ли пубертат, то ли переходный возраст, то ли ещё какие-то подростковые беды с башкой — приютские воспитатели неодобрительно качают головой, вожатые в лагерях махают рукой и пускают всё на самотёк, мол «этот рыжик не пропадёт, у него защита есть». Защита эта не настолько азартная задница, как он сам, но почему-то всегда лезет следом. Всегда рядом, всегда задницу его вовремя вытаскивает, а потом стоит рядом и глупо глазами хлопает, взглядом карих глаз будто спросить пытается — «ну закончилось всё и закончилось, а теперь-то что делать?..». Серёжа хмыкает и тянет Олега на новые приключения сразу же, как заканчиваются предыдущие; лезет в драки, таскает какие-то вещи по мелочи, прогуливает уроки географии в школьном туалете — и ведь всё равно умудряется отличником быть, целуется с ним прямо на глазах у всей школы и пролезает на скрипучий чердак детского дома. Главное, что вместе. — Ты уверен, что их, ну, правда нужно замазывать? — голос разума в их скромном дуэте — Олега, — звучит не очень уверенно, таким обычно выпрашивают новогодние подарки дети, которые плохо вели себя в этом году. Волков чуть наклоняет голову, почёсывает пластырь на переносице и оглядывается. Вот что они точно ещё не крали, так это тоналку у девочек из соседнего домика в летнем лагере. Серёжа на него взгляд ошеломлённый поднимает, скептически выгибает бровь и, громко фыркнув, кидает: — Ну, давай, назови мне хоть одну причину не замазывать это безобразие. Слабо, Волче? — он уже выдавливает крем на руку, чуть размазывает, чтобы проверить, насколько он сочетается с бледной кожей. На деле, вовсе не знает, как этой штукой пользоваться и как наносить, раздражённо выдыхает и тонким слоем пальцами размазывает по лицу, начиная с щёк, перекрывает яркие веснушки. Со стороны Олега слышится грустный вздох. Разумовский поворачивает голову, пытаясь понять, что произошло, невольно хмыкает. Волков выглядит как самый несчастный щенок в мире, которому не дали своровать хозяйские носки. — Они очень милые. Как...как... Солнечные зайчики, вот! Только постоянно на твоём лице, и это выглядит очень классно, — щёки у парня безбожно краснеют, взгляд карих глаз паникующе мечется туда-сюда, и из щенка, которому не дали стащить носки, он превращается в щенка, который несмотря на запрет сделал это и теперь пытается как-то оправдаться, тихо поскуливая. Серёжа смеётся, закатывая глаза. Порой Олег поражал его своей мимикой и жестами; и в правду ведь как щеночек, все эмоции на лице написаны. Пальцы, тем временем размазавшие тональный крем по всему лицу, останавливаются у линии подбородка. Разумовский вздыхает, но на шею не переходит. — Ладно уж. Не буду эту часть замазывать, радуйся этим своим солнечным зайчикам, Олеж. Из нашкодившего щенка Волков превращается в самого счастливого, и Серёжа почти видит дёргающийся сзади него каштановый пушистый хвост.

×××

На вокзале слишком холодно, сыро и людно. Люди в серых пальто толпятся, давят друг друга, и раздражение вскипает внутри костром и так же быстро потухает, шипя и выбрасывая клубы едкого дыма. Сейчас не время для того, чтобы злиться или излишне возмущаться. Руки Олега по сравнению с окружающим холодом несоизмеримо горячие. Он весь — горячий и живой, поразительно хорошо чувствующийся, будто они прикасаются друг к другу не через слои толстой одежды. Отпускать Волкова не хочется. Украсть бы его, да запереть у себя, подобно принцессе в башне, но волки — животные свободолюбивые. Серёжа знает, что они встретятся всего через какой-то год. За работой и учёбой время пролетит быстро, но... Год. И праздники снова будут проведены в одиночестве. И никто не будет готовить ему завтрак по утрам. Никто не будет заботиться, тащить в постель, когда заработался, укрывать одеялом, когда замёрз. Разумовский никогда не признается Олегу в том, что самый главный его страх — потеря. Они не обсуждают такие вещи. Могут ссориться и кричать друг на друга, кидаться тапочками и выгонять за дверь, но их магнитом притягивает обратно. Так что они не обсуждают. Даже если ругаются, всё равно знают, что помирятся. Волков уж точно знает, а Серёжа молчит, тревогу пихая подальше. Олег вернётся. Просто надо подождать. — Вот чё тебе только в такую погоду дома не сидится? Мчишься куда-то на службу, нет бы на весеннюю пойти, — он больше бурчит притворно, чем действительно ругается. Смысл? Волков принял решение, не отступится уже, уяснили ещё в тягучих разговорах и в жарких ссорах. Олег ведь не понимает, как тяжело сейчас Разумовскому его отпустить. Он смеётся, пальцами горячими оттягивает пушистый шарф и оставляет обветренными губами на веснушчатой шее пару смазанных поцелуев. — Ты хоть будешь писать мне, Волче? А то я совсем без тебя с ума сойду, — Серёжа тоже смеётся. Совсем пластиково и надломанно, как каркают бесчисленные вороны на кладбище. Это странно. Олег уходил уже, уходил и не раз, уходил и всегда возвращался, но сейчас отпускать его из объятий очень страшно. Что-то беспокойное шевелится внутри, толкается в груди, проскальзывает между рёбер и возращается обратно к мышцам, заплетая мудренные узлы. За этими ощущениями проходят секунды, минуты. Олеговы руки исчезают. Обветренные губы оставляют на губах целомудренный поцелуй, из-за которого изо рта вылетает насмешлиый смешок. Всё слишком, слишком быстро. Волков отстраняется. В голове набатом стучит одно лишь «нет», но он уже уходит. Затылок исчезает в толпе. Двери поезда закрываются, и в голове следующие несколько минут только и делает, что бьётся стук рельс. Тук-тук, тук-тук... Быстро. Ощущение того, что произошло что-то ужасное, преследует даже после того, как он приезжает в съёмную квартиру.

×××

Погиб. Пять букв, два слога, две гласные, три согласные. Жирный шрифт. Красный цвет. Перед глазами расплываются строчки, и прочесть всё не получается, но это ведь даже не требуется. Олег Волков. Дата рождения: семнадцатое марта тысяча девятьсот девяносто первого года. Пол: мужской. Религиозные убеждения: отсутствуют. И внизу чёртовой бумажки, которую хочется выкинуть поскорее, но к которой намертво прирастают руки, одно простое слово, состоящее из пяти букв. Погиб. По-гиб. П о г и б. Олег мёртв. Его больше нет. Серёжа кусает губы. Делает вдох и не может сделать выдох, лёгкие словно парализует, тело совсем отказывается слушаться, и только взгляд поднимается с листка, возненавиденного в первые секунды. На столе недошедшие письма, сотни чуть пожелтевших бумажек и помятых конвертов. пожалуйста, только живи гласит каждое. ты же видишь, я живу тобою. Поверх бумаг два кулона. Волчий клык, покрывшийся трещинами, и армейский жетон на оборванной цепочке. Крик застывает где-то в горле.