Соль

mannequins on 7th street - out of sight

Николай любил дни, подобные этому — когда оближешь губы и почувствуешь вкус соли. Когда на смятых простынях шевелится, просыпаясь, кто-то отдохнувший. Или выбросишь руку вбок, и пальцы сомкнутся на запотевшем стакане сельтерской, которую Ланцов жадно глотал по утрам. Немудрено, если воздух горячий, как оранжевые пески пустыни, а после поцелуев со вкусом финикового вина никак не напиться. Еще слышны звон царапающих за ужином вилок и Зоин смех. За закрытыми глазами Николай видел ее дразнящую улыбку, пока она, глядя ему в глаза, уплетала шоколадный мусс: нога на ногу, белое платье вздернулось вверх по загорелым бедрам. Они были одни где-то посреди Персидского залива, и ничей ревнивый взор, конечно, не проследил бы их маленькие вольности. А вольничали они, надо признаться, часто и со всей прытью, как и полагается тем, кто только недавно познал прелесть совместного душа, двух зубных щеток в ванной и споров о свадьбе. Николай натянул на бедра шорты — резинка хлопнула на подтянутом животе — и шагнул за порог, на изнемогающую от жара палубу. Тут же рука козырьком взметнулась вверх, пряча глаза от солнца. Яхта покачивалась, навскидку, в миле от пляжа, за ним из дымчатого тумана подмигивали небоскребы и ресторанчики под соломенными крышами, зазывающие на завтрак в хорошей компании. С минуту Николай поразглядывал снующие туда-сюда фигурки, крохотные, как в выставочном Лего-городке, поразмыслил и вскочил наверх, к носу яхты, где его неспящая красотка демонстрировала морским везунчикам дары наследственности и природы. Николай все гадал, неужто светило и впрямь было хорошо до безобразия, так что каждое утро Назяленская из постели сбегала прямиком в его объятия? — Я ревную, — заявил Николай, умостившись рядом. Пропустил пальцы сквозь свои волосы, отбросив с глаз отросшую челку, запечатлел поцелуй на ее пояснице и поцеловал между лопатками, вдыхая запахи кокосового масла и соли от ее гибкого тела. Зоя не обернулась, но от Николая не укрылось, как разомлела она от обнявшей ее за талию руки. — Ревнуешь? — фыркнула она. — Это к кому еще? К рыбам? — Не смейся, Назяленская. Ты не видела, какие возмутительные взгляды бросал на тебя один анчоус, причем малознакомый. Пришлось спровадить его к подружке из морского царства. Зоиного лица Николай не видел, но знал, что она в очередной раз подивилась тому, как угораздило ее в него влюбиться. Как повелось, ответ всегда был один: Николай был на редкость восхитительной партией, готовил дивные креветки в белом вине и делал массаж ничуть не хуже китаянок с крошечными ступнями. Но Зоя любила его и балбесом, которому нравилось почесать языком. И, может быть, еще немного — тем мужчиной, что в годы юности завел как-то привычку спать в чем мать родила и с тех пор всякому с ним спящему поутру позволял наслаждаться натурой, достойной Микеланджело. Следующий поцелуй остановился на Зоином элегантном плече, пальцы заправили смоляной локон, выбившийся из пучка на макушке, что колыхнулся, как вынутое из духовки суфле. — Доброе утро, — сказал Николай наконец. Само собой, хулиганским шепотом массовика-затейника, который что-то замышляет. — Как насчет завтрака? Зоя лениво, неспешно повернулась и привстала на локте, поддерживая рукой неподвязанный купальник. Само лицо ее было штормом, а глаза напоминали синее бушующее море. Николай поцеловал ее, раз-другой нежно, затем — со знанием дела, губы были подвижные, дерзкие. — Если завтрак не подразумевает здоровенную тарелку пахлавы, то я, пожалуй, откажусь, — ответила она в перерывах между поцелуями, а после скучающе скользнула взглядом по его торсу. Святые угодники, это соблазнительное создание раззадоривало Николая так же, как быстрая езда или глубокое погружение! Зоя была для него всеми морями мира, когда он оставался на суше, и гаванью, когда ловил закаты в стеклах темных очков посреди бескрайних и прозрачных, как лед, вод мировых океанов. — Тогда тебе будет отрадно узнать, что в запасе у меня есть кое-что повкуснее, — Николай снова поцеловал ее, играя с завязками на купальнике. — Вкуснее местной пахлавы, истекающей медом, только масляный массаж, который Юрис так любезно делает мне вечерами пятницы. — Даже так? — еще один поцелуй, игривый, но настойчивый. — Даже так, — Зоя не уступала и все так же будто бы нехотя на него поглядывала. Три вещи они могли делать хоть весь день — играть в «Уно», поглощая Хэппи Милы, спорить по поводу политики и правил словесных игр и дразнить друг друга. Но, возможно, когда дело касалось этих двоих, в этом списке было кое-что еще. Николай развернул Зою на живот и губами проложил уверенный путь от шеи до упругих ягодиц, всех в разводах морской соли. Зоя была его страстью, самой сильной из всех, а Николай Ланцов всегда славился неумеренностью. Но правда была в том, что Зоя стала не одной только его тягой, как море, как кейв-дайвинг, как кожаный сливочный салон новенькой яхты или теннис с Морозовым дважды в месяц. Она была будущей Зоей Ланцовой, пусть даже Николай пообещал ей, что не станет забегать вперед. Она была единственной женщиной, с которой он хотел обсуждать незатейливые глупости по утрам и просматривать сайты по продаже недвижимости, препираясь насчет бассейна и потолка в их спальне. — А ну кончай, Ланцов, — возмутилась Зоя, но не слишком уж возражала, когда он целовал ее ягодицы. Одну напоследок Николай укусил — несильно, а, впрочем, от неожиданности Зоя все равно вскрикнула. Он рассмеялся, и смех, как он с удовольствием отметил, отдался в Зое дрожью, но она все равно предупредила: — Не увлекайся. — В таком случае я не буду против, если увлечься решишь вдруг ты, — поддразнил Николай. Зоя уже обернулась, так что теперь он оперся на локоть и лукаво глядел на нее, пальцы сами по себе выстукивали одним им ведомый ритм. Зоя завязала купальник, ей и помощь не понадобилась, а затем рывком опрокинула Николая на спину, так что лопатки горячо встретились с нагретой солнцем палубой, точно давние любовники. Справедливости ради, на этой яхте его уже не раз укладывали наземь. — Ауч! — он вскочил, обжегшись, и потер плечи. — Только не говори, что вдобавок к массажу твой друг-толкинист решил дать тебе еще и парочку уроков рестлинга. — Может быть, — невинно отозвалась Зоя и поднялась, одернув сзади купальник. Взглянула на него сверху вниз, но тут и Николай вспрыгнул на ноги и затейливо пошевелил бровями, выигрывая эту маленькую битву. Он чмокнул Зою в лоб и закинул руку ей на плечи, притягивая к себе. — Время сойти на берег, принцесса. За твоей хваленой пахлавой. И за Морозовыми, которые, кстати, знать не знают, что мы здесь. — Ты им не сказал? — удивилась Зоя. — С ума схожу от сюрпризов, ты ведь меня знаешь. — К сожалению. — К счастью, — поправил Николай. — Иногда. — Практически всегда, — не сдавался он. Они юркнули внутрь салона. Зоя проскользнула под его рукой, стянула купальник, отыскала платье. Пока Николай натягивал футболку, подумал, каким естественным это стало — одеваться в молчании, заниматься повседневными делами, стоя бок о бок и переговариваясь о какой-то бессмыслице. Когда он вытянул голову из ворота, Зоя уже смотрела на него. Ворсинки света путались в копне распущенных кудрей, плечи с крошечными родинками, которые Николай выучил все до одной, выглядывали из приспущенных рукавов. Зоя шагнула к нему и провела рукой по его щеке, а затем, встав на носочки, быстро поцеловала в губы. Николай привлек ее к себе. — Я люблю тебя, балбес, — шепнула она ему в губы. Николай улыбнулся. Если что и было лакомее всех сладостей мира, так это слова любви, сказанные Зоей Назяленской.