Не отпущу

      Леви будит прикосновение. Чьи-то теплые пальцы дотрагиваются до его ладони. Он думает, что ему кажется, и все же открывает глаза. Над головой потолок палаты госпиталя. Леви не может с уверенностью сказать, сколько времени он уже провел здесь, может день, может больше. Второе, что он чувствует после прикосновения — боль. Она разливается по всему телу. В голове всплывает воспоминание о том, как медсестра-марлийка небрежно вогнала иглу шприца ему в вену, но сказала, что боль должна пройти. Не прошла. Однако Леви старается не думать. Он поворачивает голову, туда, где должен быть человек, коснувшийся его руки. Наверное, у него галлюцинации. Возможно от боли, возможно от лекарств, что здесь дают. Впрочем, это и не важно, главное то, что человек, которого он видит перед собой просто не может быть здесь. Леви закрывает глаза, полагая, что это прогонит иллюзию. Но слабая хватка чужих пальцев лишь становится чуточку крепче. Человек садится на кровать и Леви не может игнорировать то, что матрас прогибается под ним. Он открывает глаза, на этот раз смотрит внимательно.  — Ханджи, — тихо срывается с его губ.  — Леви… Он хочет, чтобы она исчезла. Все еще принимает Ханджи за порождение воспаленного воображения. Видеть ее тяжело, больно. Эта боль почти такая же сильная как так, что приносят многочисленные травмы. Подобно сломанным ребрам она не дает вздохнуть. Леви вновь закрывает глаза, впивается зубами во внутреннюю сторону щеки, но она не уходит. Ее вторая рука касается его лба, откидывает волосы.  — У тебя жар, — тихо говорит Ханджи. Да, так и есть. И именно по этой причине Леви сейчас видит ее перед собой. У него точно есть температура, несмотря ни на какие лекарства. Его знобит, противный холод вместе с болью разливается по всему телу, но у Леви нет даже сил натянуть на себя одеяло. Но оно все равно каким-то образом оказывается у самого подбородка. Вряд ли иллюзия способна на такое. Леви точно понимает, что не трогал одеяло. Он заставляет себя посмотреть на Ханджи еще раз. В палате темно, но в свете луны, проникающем через окно, ему удается рассмотреть бинты, которыми обмотана голова Ханджи и подозрительно живой блеск ее единственного уцелевшего глаза. Она смотрит прямо на него, улыбается, горько, но улыбается.  — Я здесь, — говорит Ханджи и касается кончиками пальцев щеки Леви. Он больше не может это игнорировать. Здравый смысл говорит, что он всего лишь сходит с ума, едва заметный лучик надежды, вспыхнувший глубоко внутри, кричит об обратном. Что если… Леви резко садиться на кровати, почти до крови кусает губу, чтобы не застонать от боли.  — Что? — только и получается произнести у него.  — Сама не верю. Думала, что иду на верную смерть, но очнулась здесь. Это очень странно, со мной даже почти ничего не случилось, то есть у меня сотрясение мозга, куча ссадин и царапин, но, в целом, я в норме. Когда проснулась, тут же спросила, кто из наших выжил. Знаешь, я так радовалась, узнав о тебе. Все закончилось ну… эм, не то чтобы хорошо, но ты. Я рада, правда. У меня, — Ханджи глубоко вздыхает, — у меня никого не осталось, кроме тебя. Понимаю, это звучит странно, то, что я так говорю, но к черту все, серьезно. Война закончилась, мы больше не воины, теперь мы обычные люди, такие жалкие, с кучей слабостей, с эмоциями и… Что я только вообще несу? Просто, я рада, что ты жив.  — Что? — это по-прежнему единственное, что может сказать Леви.  — Ты не рад? — удивляется Ханджи. — То есть, я не прошу тебя радоваться, но… как ты, Леви?  — Я убил звероподобного, — зачем-то говорит он.  — И? Тебе легче? Леви только пожимает плечами. Он не уверен. Он уже ни в чем не уверен. Даже в том, что Ханджи по-настоящему жива. Он отказывается в это верить, но с другой стороны, ему почти что хорошо. Леви был уверен, что потеряв ее, теряет последнее, что связывало бы его с жизнью. Но сейчас Ханджи здесь, сидит на его постели, и в это сложно поверить. Но это дарит надежду на то, что еще не все потеряно. Она всегда ему нравилась. Леви и Ханджи неплохо ладили, пусть, порой, со стороны могло показаться, что все обстоит совсем иначе. Они понимали друг друга с полуслова, им было хорошо рядом. Те редкие вечера, когда можно было расслабиться и просто сидеть в опустевшей столовой, пить чай. Леви ценил такие моменты. Но едва ли верил, что они когда-нибудь повторятся. Однако… Война закончилась, Ханджи здесь, наверное. Нет, жизнь не будет простой и легкой, мир жесток, и будет таким всегда. Но ведь должно стать легче? Ханджи будто читает мысли Леви. Вновь легонько касается его щеки. Говорит:  — Я здесь. Это по-настоящему. Даже если нет, Леви хочет в это верить. И верит. Плевать на все. Может он проснется завтра утром и поймет, что все это было бредом, но хуже чем есть уже вряд ли будет. Леви сдается, смотрит на Ханджи в упор и задает вопрос:  — Как?  — Сказала же, сама не знаю.  — Но я видел тебя тогда, — говорил Леви, вспоминая, как в последний раз попрощался со всеми погибшими товарищами.  — Когда? — не понимает Ханджи и, не дожидаясь ответа, продолжает: — Чтобы тебе не привиделось, просто знай, что я жива. Я ни на что не рассчитываю, хотя, знаешь, было бы хорошо остаться вместе. Вдвоем в смысле. Я не знаю, что делать дальше, но, мне кажется, лучше держаться рядом. Леви глубоко вздыхает. Он готов подписаться под каждым словом, но те крупицы гордости, что в нем еще остались, не дают сказать ни слова. Правда, Леви чувствует, что скоро не останется и гордости. Они слишком долго держались. Слишком долго были одни. Леви ложится. Тело вновь пронзает острая боль. Это мерзко. Леви чувствует себя жалким, еще хуже от того, что Ханджи видит его слабость. Видит, и считает себя обязанной что-то сделать.  — Знаешь, я где-то слышала, что объятия помогают от боли, — говорит она. — Не знаю, правда это или хрень полная, но ты же в курсе, что я люблю все проверять на практике. Леви удивленно смотрит на Ханджи, не до конца понимая, что она хочет. Ей приходится пояснять.  — Можно я лягу к тебе? Не настаиваю, но может все-таки… ну…  — Да, — перебивает Леви. К черту гордость. Ему это нужно ничуть не меньше, чем ей. Ханджи не верит. Скажи ей кто раньше, что капитан Леви, сильнейший воин человечества, разрешит кому-то настолько приблизиться к себе, она бы рассмеялась этому человеку в лицо. Только вот сейчас Ханджи осторожно приподнимает одеяло, и ложится рядом. Больничная койка узкая, но у них получается первое время не касаться друг друга. Ханджи не решается зайти дальше. Оправдывает себя тем, что не хочет ненароком причинить боль, но на деле, просто боится все испортить. Леви, что странно, сам делает первый шаг.  — Ты, кажется, хотела что-то проверить? И тогда Ханджи обнимает его. Мягко, осторожно. Леви неосознанно прижимается щекой к ее груди, она запускает пальцы в его волосы. Это кажется правильным.  — Ты в порядке? — спрашивает Ханджи. Леви не отвечает, но он в порядке. В той степени, в которой это вообще возможно. Сперва он ощущает себя странно, а потом становиться тепло, хорошо, спокойно. Ханджи здесь, рядом, еще не все потеряно. Это утешает. А еще, кажется, это правда, про то, что объятия помогают от боли. Леви неловко обнимает Ханджи в ответ. В этот момент у нее внутри что-то ломается. Она окончательно понимает, что все кончено. Больше нет войны, есть только она и он, и эти объятия. В голове всплывают воспоминания о том, как она дрожащими руками накладывала Леви швы, умоляя его не умирать, как шла на бой, будучи уверенная, что видит его в последний раз. И Ханджи плачет. Зарывается лицом в волосы Леви, оставляет всякие попытки сдержать слезы. Ханджи не помнит, когда так плакала в последний раз. Навзрыд, позволяя эмоциям выйти наружу. Она отчаянно цепляется за Леви, все еще помнит, что не должна сделать ему больно, но не может иначе. Ханджи кажется, что если она отпустит — Леви исчезнет, поэтому она не может отпустить.  — Что с тобой? — тихо спрашивает он. На самом деле, Леви прекрасно понимает. Отчасти, ему тоже хочется плакать, просто чтобы избавиться от всего, накопившегося внутри. Нет, он не срывается, как Ханджи, но все же позволяет одинокой слезе упасть.  — Извини, — сдавленно бормочет Ханджи, пытаясь взять себя в руки, — просто… просто я никогда больше тебя не отпущу. Никогда. Тебе придется меня убить, если не хочешь слушать мои разговоры.  — Убью, если не прекратишь использовать мои волосы вместо носового платка.  — Все равно не отпущу, — шепчет Ханджи и в очередной раз всхлипывает.  — А разве я прошу? — задает, скорее, риторический вопрос Леви. А потом крепко прижимает Ханджи к себе, наплевав на боль, гладит по спине. Эти объятия — единственное, что по-настоящему важно. Единственная надежда на лучшую жизнь, которая у них только осталась. И Леви ни за что не откажется от нее. Пожалуй, пройдя через столько страданий, они заслужили хоть немного тепла и спокойствия. И, быть может, наутро Леви проснется один, осознав, что Ханджи все же была лишь иллюзией, мир по-прежнему жесток. Но сейчас она реальна, и все остальное не имеет значения. Кстати, теория о том, что объятия облегчают боль работает. Удивительно. Леви правда чувствует себя лучше. Нет, чудес не бывает, ему все еще плохо, но ощущение чужого тела рядом, пальцы, перебирающие волосы, надежда, что все будет в порядке делают все чуточку лучше. От этого приятно, и Леви не собирается от этого отказываться. В конце концов он просто человек, которому, несмотря на внешнюю холодность и отчужденность, не чуждо желать тепла и счастья. Леви дожидается пока Ханджи успокоится и уснет. Лишь тогда он позволяет себе сомкнуть глаза, но перед этим тихо произносит:  — Я тоже. Тоже никогда тебя не отпущу.