вначале была сырость и дым сигарет...

Сплин — Мороз по коже.

***

«вначале была сырость и дым сигарет».

— Вчера мне приснился сон...

У него лицо тёплое.

— Я видел щенка, который потерялся, когда я был маленьким...

Голос — приглушëнная бездна.

— Он вернулся ко мне...

Пальцы по костяшки в чернильных прядях. Влажные.

— Только тогда я понял...

Касаются холодной кромки ушей.

— Что совсем не люблю одиночество.

Отчаянное слово «псих» шепчут бледные и тонкие губы.

— Останься со мной...

Скрип-скрип по мозгам.

...Угрюмые облака поедают порывы ветра; скользят по небосводу так легко, сыто; пушатся и трясут краями белоснежной гривы. Дуются и морщатся от лучиков светила, пронзающего каждую их белую клеточку; уходят от увечий, улыбаясь всем своим мехом и вновь расправляют паруса, ярчее прежнего; они не зависимы; они свободны. Летают так, всех оттенков флоры и фауны, отражая и пропуская через себя земное. Иногда толкаются: борются за кусок голубого пространства, а потом понимают, что рано или поздно станут тучами. Грозными, наполненными обидой и слезами до краёв; не хотят опускаться ближе к домам и улочкам, проливать свои капли на головы и топить норки дождевых червей. Знают, что не такие они хорошие на самом деле, особенно во время циклонов. А люди всё равно продолжают восхищаться; поют дифирамбы тяжёлым перинам и складывают легенды о чистоте и силе их. Смотрят, изламывая шею и думают, что тоже хотят видеть мир с высоты; и к космосу быть ближе. На стыке миров — интересно. Не то что тут, у самой травы копошиться. А облака; они метаются, рвутся на части; тают и тяжелеют. Неизбежно тяжелеют. Теми горючими слезами. Люди просто ждут; пялятся, боготворят. Но затем убегают. Прячутся под странными полиэстеровыми тканями, сильно натянутыми на тонкой палке. Стривер любит изредка поиграться: посбивать эти опоры и посмотреть, как двуногие паникуют и кривят лицо, пытаясь угнаться за спицами, хвастаются как за последнюю надежду. У облаков есть свои доппельгангеры. И люди боятся. По настоящему. Прекрасно осознавая, что всё их естество прозрачно и призрачно. Мимолëтно и мнимо. Не существует.

***

Рыжий из тех немногих, что мыслят материально. Совершенно не придаётся мечтам; он вообще считает их иллюзией. А утопистов — глупцами. Реальность сурова, но она живее; и чувства здесь острые. Он прозябает вне порочного сплетения грёз, окутанных в мирские ожидания и пустые фантазии; отдельно от античной философии и Канта. А небо считает просто красивым. Терпеть не умеет, и перемены в привычном укладе раздражают посильнее запаха табака. А у Хэ Тяня дом пропитан им насквозь. Но Мо всё равно вдыхает. Травится едкими испарениями по самую диафрагму; чувствует как кончики пальцев покалывает каждый раз, когда этот седой яд течёт по венам и проникает в самый мозг, обволакивает оба больших полушария терновым жгутом, где мысли становятся всё более мрачными и изысканными; сгустки нервов пульсируют у висков и рвутся наружу, а по позвонкам стекают крупные капли конденсата, остывшие, ледяные. Белки глаз разносятся трещинами; жжёт нестерпимо; так, будто в бесконечный летний полдень созерцал белый круг солнца на протяжении века, не моргая; видел плавающие разводы перед собой, и чувство тысячи игл, воткнутых в сетчатку, смазывали реальность. Но закрыть он их не может. Способен лишь терзать взглядом холодные серые стены да тело удерживать: с силой прижимать голову к подушке и сминать пальцами ног края простыни, пока искры агонии толкают изнанку черепушки, лязгают о кости и месят содержимое в пепел; рассудок не помещается в голове, — тоже отвратительно. Всё естество проситься слезть с густо пахнущего дорогой кожей дивана, покинуть это место: требует, верещит, царапает; глодает и гложет, стонет и просит; в окно выпрыгнуть. По нечеловеческим меркам не комфортно. Не комфортно периферийным зрением наблюдать ночное и ровное движение грудной клетки в нескольких метрах от себя; вздрагивать при каждом вдохе и съёживаться от выдохов. Тишина... Он один на один со своими псами, скалящими пасти и воющими под рёбрами; рвущими нутро на лоскуты и скулящими от тревоги. Рыжий продолжает мертветь в этой тишине. Застыл от тисков на сердце, не дающих пошевелиться; конечности покрывает медью. А ладони мучительно сгорают: старые мозоли будто снова нарывно пухнут и лопаются, и жар особо льëтся по капиллярам, и дрожат фаланги: остатки тепла чужого лица стряхнуть пытаются. Он зажал их меж бёдер. А в ушах фонят низкие трели прошлого: трепетный голос. С интонацией, которая на исповеди у самых безгрешных не проявится; которая сочится по связкам и утыкается с хрипом в нëбо, срывает эмаль белых и ровных зубов, и бросается оглушающим шёпотом в чертоги запутанного разума. Разума Шаня. Настолько колючими кажутся те слова; настолько Рыжий поверил. Каналы связи отторгают смысл их, воротятся как от прокажëнных, увиливают; и отдаются болезненными позывами в спинной мозг: Отдëрни руку. Сожми кулак. Брось вызов фортуне. Ударь. А Рыжий стоит. Его окунают в такие болота... Наполненные зловонными водорослями и острыми корягами, осколками старых лодок, ржавым железом утонувших кораблей и могилами; он цепляет кожу и царапает. Глубоко. Об эти углы и крюки. До тужной боли и пожизненных, уродливых, совершенно безобразных рубцов; неминуемо надрезает сухожилия и кричит, напрягая желваки, клацая челюстью как хищная рыба, пытаясь урвать глоток воздуха побольше; сорванным, сиплым голосом. А сквозь толщу грязной воды не слышно. Микробы и жучки путаются в жёстких ресницах, щекочут веки, — попытаешься увернуться, отмахнуться, и гибкие щупальца уничтожат без сожалений, уволокут к тяжёлым камням на дно и будут тянуть по струнке из тела, пока не иссякнешь. Чувствует как потоки становятся всё холоднее и холоднее: погружается глубже в эту трясину; туда, где и планктон не водится, и Кракены — не самое опасное. Там люди сами себя теряют. Там пахнет бензином и скорбью; там глухо и тесно; Слишком темно, чтобы не боятся; как будто Сверхпустота Эридана. Но он не повинуется. Только сейчас. И только с Хэ не повинуется инстинктам. Поэтому больше не мечется; не швыряет конечности вразнобой, сдëргивая тину с голеней и запястий; не раздирает свежие раны ногтями, стараясь выпутаться из ламинарий. Летит ко дну со сдавленными в гипоксии лёгкими. Жмурит глаза, иначе ослепнет. Остатки воздуха исчерпали себя, и тело тоже. Он сгорел. В студëной влаге — синим пламенем. Тело мерно оседает, пока последние силы уходят в лёгкое движение: межбровная морщинка разгладилась. ...Он медленно касается пяткой дна, и сквозь бурление кипятка вокруг и артралагию, сжатую пучком у основания каждой кости, решается в последний раз посмотреть вокруг. Поднимает веки и сразу же теряется от яркого блеска. Лязг, грохот и треск пропадают. Длинные и мерзкие, тёмно-зелёные лианы растворяются, — их тут же поедает небольшая стайка медуз: быстро расправляется с частичками растения и светится; мерцает так под лучами солнца, пробивающего свои блики в глубь; оно касается веснушек на кончике острого носа. И вода теперь такая чистая, синяя, морская, — приятная; щекотит короткие волосы на затылке и сшивает части раздробленного эпителия воедино, отрезвляя солью. Рыжий неспешно покачивается, терпит режущую боль и вглядывается в высоту поверхности, — несколько километров, но очень ясно; моллюски с серебряной подсветкой. Осязает тёплые течения, трогающие живот. Мышцы больше не сводит судорогой. Мелкие пузырьки воздуха кружатся прайдами вокруг и просачиваются сквозь кожу, прямо в клетки, наполняют жизнью, подавляют аноксию и нежно оседают в трахее. Спину тихонько подхватывает мягкий песок, и Шань видит мальков, вихляющих между слоями воды: ударяются брюшками о друг друга, резвятся. Дельфинов, подкидывающих своё тело над поверхностью и так громко мурлыкающих. Их перебивают только величавые киты; создают безопасную тень надо всем этим миром, плывут размашисто и медленно, уповая от приветливой погоды, и протяжно голосят, пробивая утоляющим разрядом спокойствия. Рыжий уже не страшится сомкнуть глаза. Погружает ладонь в рассыпчатый ил, чувствует прохладу песчинок и гладких камней. Всего на секунду. Неожиданный инородный писк сбил работу наковальни и молоточка; разбил всю мастерскую к чертям. Открывает, когда сенсорами улавливает глубокий, ртутный взгляд. И это порочный, замкнутый; запаянный на тысячи стëжек, грëбаный эллипс. Он понимает, что вновь оказался на самом дне, стоя посреди студии; замороченная психика перегружает аппаратуру так, что сложно сейчас определить границы фантомности; испытывает слишком много, — он столько никогда себе не позволял, — и слишком мало для данной секунды: расплывающиеся зрачки напротив... Галлюцинации начались, и водой заполнились внутренности наверное в тот момент, когда Тянь перехватил предплечья, поднес к своей шее и чутко положил чужие ладони на свои пульсирующие артерии. А окончательно сердце растеклось в северный ледовитый в момент, когда тот зашептал. Что было потом — это уже проходили. Зашептал что-то о том, что Рыжий важен для него. Метафоричное слишком, мечтательное, уносясь в прошлое, но правдивое. Мо поэтому и оторопел: редко услышишь от Тяня что-то, кроме издëвок и сарказма. Пëс значит. Сейчас подобные сравнения не кажутся чем-то слишком. Слишком, но в каком-то другом смысле. Он теперь лежит, взмокает от чувства саспенса и не соображает, почему так закоротило от странных касаний, — таких осторожных и ласковых, — не естественных. Нежность это вообще не в их случае. И он испугался. Как и всегда, боже. Сильно шибануло. Фразы; голос всё крутится и крутится на плëнке; эпитафией ложится на мраморе внутриутробном. Проходит ещё несколько жутких часов, прежде чем Рыжий проваливается в сон. ...Вкус дешёвых сигарет такой гадкий; и тлен от них марает обзор на кучки облаков. Рассматривает их, мëрзнет ранним утром, потому что ушёл с восходом. Выбрался от туда и ждёт первых автобусов. На теле осталось ощущение шелковых тканей его пижамы, — сложенной сейчас аккуратно на краю дивана в комнате. И, блять, хуëво. Хэ Тянь — урод; после него остаются синяки. У Хэ Тяня деньги карманы жгут. Его слова — личный Бикфордов шнур Рыжего. Хуëво. Снова прийти на уроки и увидеть там наглую рожу, — для Хэ Тяня ничего не изменилось, наверное. А у Рыжего катарсис и пустота. Снова смотрит на сгущающиеся тучи. И понимает, почему штормы называют человеческими именами.