Same here

Когда мы были младше, я все никак не мог для себя решить: красивый ты или нет. Твое лицо было нелепое… с большим ртом, прямо как у лягушки, и разными глазами, которыми ты всегда говорил намного больше, чем языком. Меня это даже пугало – то, как ты словно внутрь меня забирался и там свои корни пускал, заставлял себя почувствовать… Когда мы были младше, ты казался мне глупым и шумным ребенком… я тоже был ребенком, конечно же, но от тебя отличался. Тишиной, угрюмостью, черной палитрой своих душевных оттенков. А ты постоянно смеялся… и даже мое первое воспоминание о тебе – не картинка, а хохот. Высокий, детский пока еще, звонкий, как колокольчики. Сейчас ты почти мужчина. Смеешься иначе и реже, но… я все еще помню, и мне, правда, достаточно этого. Ты вечно ходил за мной хвостиком, помнишь? А я каждый раз старался глаза закатить посильнее и так, чтобы ты непременно заметил. Потому что как же мне еще было скрыть… чертову радость, что принадлежать должна жалкому щенку, но никак не подростку… тем более тому, кто с тобой одинаков по полу. Когда мы повзрослели, я… я понял, что ничего решить уже не способен – никогда, на самом-то деле, не имел на то никаких полномочий. Потому что против тебя… перед тобой… сопротивляться? Ха! Оказалось, что на такое я не способен… И твое лицо – нелепое… с чувственным ртом и глазами-озерами, которых больше ни у кого на свете не найти. Ты все еще говоришь ими намного больше, чем своим языком… хотя, тебя, черт возьми, и так никогда не заткнешь!.. Но не прекращай… прошу, не прекращай никогда говорить со мной, хорошо? Оставайся слепым ко мне, идиоту, закатывающему постоянно глаза из-за старой привычки, будь рядом всегда, постоянно, держи меня за руку… Не оставляй… Потому что мне нужно все, что способен окажешься ты мне подарить, я нуждаюсь в каждой частичке тебя, я тобою зависим с тех самых пор, знаешь, с первого воспоминания, с первой секунды, когда услышал, как ты тем летним утром в нашем беззаботном детстве – рассмеялся. Ты не красив – ты прекрасен – с той самой секунды и до бесконечности. Потому что всю эту бесконечность я теперь обречен жить с вирусом, что поразил сердце все напрочь. Вирусом, зовущимся страшным словом, тем самым словом… Любовь. Мы не дети уже, не подростки, мы – юноши, молодые и знающие ото всех кругом, что вся жизнь у нас двоих еще впереди. А лично я еще знаю, что вся моя жизнь – что была, что есть и что будет – она вся тобой насквозь и никаких запасных вариантов. Она вся – это ты, нелепый, глупый и шумный. Потому что, вот он я – человек, что тебя очень любит… Но, вот незадача, с тобой все еще одинаков по полу, потому что таким уж родился… прости. Ты замечал: люди вокруг постоянно расходятся с этой фразой избитой про то, что «мы слишком разные»?… Вот же, сука, ирония – ведь я даже смотреть на тебя без тоски не могу от того, что мы… мы слишком похожи. Ведь у тебя там все, как у меня, а должно быть, как говорят все те же люди – что-то иначе. Ведь так создал и наказал Бог, социум, стыд или что там еще… Страх. Вот, что еще. Я боюсь правды, слышишь? Боюсь, что ты можешь ее как-то узнать, уловить, из меня вытянуть… Ты же не умеешь мои мысли читать? Нет? Ну, и слава Богу… Потому что ты так близко сейчас, что, будь способен услышать, наверно, оглох бы. Ведь внутри себя я кричу о любви так оглушительно! Я лежу напротив тебя, а ты мирно спишь, сложив под головой свои смуглые руки. Ты мой друг, и уж так повелось, что ночевать вместе – это нормально. Хотя давненько мы уже так не делали, правда? Мне множество раз хотелось спросить: почему? Но я не спросил. Я боялся – вдруг слишком навязчиво… Слишком очевидно. Ведь я же люблю тебя все еще, Господи… Ты спишь, и зрачки твои двигаются под смеженными лиловыми веками. А я – жмурюсь. От боли, от нежности, от того, как ты дышишь, и теплый воздух оседает на кожу моих щек, что со временем пунцовеют. Я люблю тебя… слышишь? Не слушай, пожалуйста. Оставайся глухим… равно как оставляешь мою любовь неправильную без ответа. Так будет легче. Так мы сможем друг у друга остаться. Ты спишь. А я не выдерживаю больше, от боли, что вся тоскою порождена, пальцы сводит и в глазах появляются слезы. Ты спишь. А я этими самыми пальцами осторожно, едва ли касаясь, на лице у тебя рисую узоры. Невидимые росчерки нежности, любовное послание, которое ты никогда не прочтешь. Не прочтешь и не услышишь… ты не слышишь же? Нет? Ну, и… - Я слышу тебя. Вздох. Руки – прочь от чужого лица, а по телу от сердца ядовитыми стрелами страх. Ужас. Паника. - Т-ты проснулся? – я спрашиваю, а голос дрожит, резонируя с мыслями, что в голове в одну кучу, а затем - все по разным углам и в мелкое крошево. - Еще раньше тебя, - и улыбкой на пухлых губах твоего рта большого. Как у лягушки? Нет, черт возьми! Как вообще я мог подобное ляпнуть, пусть даже наедине с самим собой?! – Вот и мне интересно. - О чем ты? Ты все улыбаться не перестаешь, тянешься лениво, как кот, на меня по старой привычке закидывая и руки, и ноги… вот только забываешь те убрать назад на свою половину, так и оставляешь на моем теле. Убить меня вздумал? - Ты что, и в мыслях никогда не было, Гук-и! Так просто удобнее… - Ты с кем разговариваешь? - А нас тут разве толпа? - Но я же молчу! - Ты уверен? Ты вслух всего два слова сказал… а остальное добавил глазами-озерами. И я в них провалился, захлебнулся, пропал… Я все понял. - Не может быть, ты не можешь… - И я тебя тоже. - Ты не мог слышать… - Я тоже. - Что – тоже?! - Люблю тебя тоже! Люблю тебя тоже, Чонгук! И ты… смеешься. Скорее всего, над моим лицом, ведь у меня оно тоже – нелепое. А мысли мои – уж подавно. И ты… - Ты… ты все слышишь?.. Но… как?! - Не имею понятия, - говоришь, неловко пожимая плечами, потому что руки твои все еще у меня на поясе сложены и вдруг напрягаются, ближе притягивая… - Вот сейчас слышать уже перестал. Врешь ведь… - Нет, я серьезно. Но я молчу все еще! - И правда… черт, кажется, прокололся. А ну перестань это! - Так скажи – как! Значит, заткни меня! И сам – тоже заткнись! - Прямо сейчас! - Да, прямо сейчас! - С радостью! И… и целуешь меня. Вот так просто. Крадешь первый мой поцелуй, ставя трофей на полочку рядом с моим же сердцем, которое там пылится уже чертовски давно. Но и пусть, они тебе и должны принадлежать, я не против, ни разу не против. - Я просто… - я, глупый, все еще пытаюсь понять, что-то вымолвить, хоть мозг и кричит, что не надо. - Я знаю, я слышу, я… я, правда, люблю, - торопливо ты отвечаешь мне, оторвавшись всего на мгновение. А потом – снова твои губы скользят по моим. И я счастлив... Я счастлив! Потому что ты рядом, ты близко, ты… меня тоже… А все остальное – неважно. Со всем остальным мы разберемся потом, а пока – целуй меня снова и снова, пожалуйста. Потому что я, кажется, жить больше не смогу без твоих поцелуев и рук, что ближе притягивают, под футболку нахально забравшись.