Вопросы воспитания

— Ты куда собрался? Голос Альсины догнал Гейзенберга уже на пороге; затылком чувствуя надвигающуюся грозу, Карл скрипнул зубами: по-тихому свалить не получилось, однако он был не из тех, кто легко сдается, поэтому бесстрашно повернулся к женщине с самым невозмутимым выражением лица. Леди Димитреску казалась спокойной, держала на руках изрядно подросшую и распушившуюся Маришку, блаженно растекшуюся по ее груди, и смотрела на Гейзенберга с затаенной претензией. Пальцы с длинными ногтями зарывались в белую шерсть ангоры, и урчание Маришки звучало на весь холл. Когда Карл заговорил, кошка нехотя приоткрыла глаза, мутные, зеленые, цвета воды в заболоченном пруду. — По делам. Скоро вернусь, — Гейзенберг неопределенно махнул рукой, не собираясь распинаться о своих планах. Аккуратно, боком, он придвигался к двери, готовый выскочить в любой момент; осталось только дождаться, пока Альсина отвлечется или хотя бы моргнет — Карлу хватит и доли секунды, чтобы сбежать от своей боевой женушки, неумолимой и решительной, будто кельтская воительница. Иногда Гейзенберга заводил крутой нрав леди Димитреску: жить с такой бабой все равно, что черпать жидкий металл голыми руками, но иногда она бесила до зубной боли. Совсем не давала мужику расслабиться, так и пыталась покрепче ухватить его за яйца, забив на личное пространство. А Гейзенбергу нужна была свобода! Он не подкаблучник какой, чтобы сидеть безвылазно под задницей своей жены; даже если жопа у нее такая, что закачаешься. — Я недолго. Если что — позвоню, — Гейзенберг, попятившись, положил руку на дверную ручку, стараясь не смеяться и не дергать плечами под взглядом Альсины. Лукавить перед ней было сложно: женушка, натренировавшись на своих вертлявых дочурках, раскалывала Карла как заправский агент КГБ. Да и сам Гейзенберг не умел ей врать; изворачиваться, выкручиваться, проталкивать нужные сделки — сколько угодно, акционеры и заграничные партнеры жадно глотали все, что он им предлагал, однако леди Димитреску будто бы видела Карла насквозь, и от этого становилось так смешно, что мужчина не мог сдержаться. А двухметровая стерва в шелках хоть бы моргала, но нет же, таращила на него свои желтые, как у упыря, глазищи и дышала, дразня сдобной ложбинкой между дебелых грудей, на которых так вольготно расположилась кошка. — Ну, я пойду, да? Не хочу опоздать, а то сейчас такие пробки… — Стоять, — одного слова леди Димитреску было достаточно, чтобы Карл застыл, взволнованно облизывая губы. Знал же, что нужно валить через окно или хотя бы через черный ход! — Позволь спросить: какие же срочные дела у тебя появились? — По работе, — неохотно процедил Гейзенберг, стараясь не встречаться с женой взглядом, — нужна моя подпись. — Почему контракты не отправят по факсу? — въедливо продолжала леди Димитреску, почесывая шейку блаженствующей Маришки. — Или не передадут с курьером? Зачем тебе вдруг понабилось в офис в субботу? Сегодня выходной, там никого нет. — Я… там кое-что забыл, — выдавил Карл, чувствуя себя альпинистом, у которого рвалась страховка. Вот он еще держится над бездной, однако от неминуемого падения его отделяло лишь несколько секунд. Альсина вздохнула, трепеща крыльями носа, опустила ресницы, расслабившись лицом, от чего черты женщины смягчились, однако Гейзенберг достаточно хорошо ее знал, чтобы понимать, что это нихера не значило. Пусть сейчас леди Димитреску казалась умиротворенной, через минуту она могла так схватить его за жопу, что не вырвешься. — И что же ты там забыл, мой дорогой? — сладко пропела женщина, улыбнувшись. — Уж не свою ли совесть? — А… чего? — опешил Гейзенберг; он, конечно, ждал претензий, но не таких. Мужчина думал, что Альсина начнет упрекать его в невнимании, в том, что на работе он бывает чаще, чем дома, а свободное время предпочитает проводить не с семьей, а в пабе или в клубе за игрой в бильярд, что, разумеется, было полной туфтой. Просто Карлу иногда тоже хотелось немного отдохнуть. Гейзенберг же не предъявлял благоверной, что она по вечерам иногда уходила на какие-то мутные выставки и поэтические вечера, в театр вместе с Гандонной Беневиенто или, прихватив дочерей, отправлялась на целый день по магазинам. Карл тоже мог бы возмутиться, однако молчал, терпеливо ожидал супружницу, прямо как старый пес, а самого, как ту же псину, и за порог не пускали! Мужчина нахмурился, дернул шеей, мысленно готовясь к ссоре. Без боя сдаваться он не собирался! Дома и так женщины обложили Гейзенберга со всех сторон, сынок — его опора, наследник, — еще слишком мал, чтобы выдерживать их натиск наравне с батей, а Альсина слишком привыкла командовать, но Карл не прогнется. Если он решил, что пойдет сегодня в бар, значит, он идет сегодня в бар! — Ты что, все забыл? — ужаснулась леди Димитреску, и у мужчины вмиг пересохло в горле. Так, о чем он мог забыть? Чей-то день рождения? Их годовщина? Нет, список дат хранился у секретарши, которая всегда своевременно напоминала боссу о важных семейных мероприятиях. Тогда что? Гейзенберг сморщился, на лбу у него выступили, покраснев, вены от напряжения, но в голове было пусто, и только где-то в районе гипофиза билась мысль, что приятели ждут его в баре, наливаются темным пенным элем и играют в дартс и настольный футбол, пока Карл тут распинается перед своей женой. — О чем это я забыл? — мужчина нахально повел плечами, сунув руки в карманы. — Я все прекрасно помню. — Тогда куда же ты собрался в таком случае? — ласково осведомилась Альсина, недобро прищурившись. — Я же сказал: дела! Срочные, мать твою! Я же потом вернусь. — Когда это — потом?! — женщина повысила голос на несколько октав, начиная свирепеть. Карл, замявшись, почесал в затылке. — Ну… например, завтра. Вот завтра я точно буду свободен, а сегодня — извини, моя котлетка, я должен идти. — Ты обещал, ненаглядный мой, — прогрохотала леди Димитреску, и Гейзенберг, скрипнув зубами, замер на пороге. — Язва моя, чума, боеголовка моя ядерная, я ни в коем случае не отказываюсь от своих слов… — В таком случае иди и помоги Бэле и Даниэле с репетицией! — отчеканила Альсина, грозно потрясая Маришкой. — Ты обещал моим девочкам, милый, а премьера уже через неделю. — Так впереди еще целая неделя! Куда торопиться?! — Гейзенберг предпринял последнюю попытку улизнуть от жены, заранее зная, что она обречена на провал; леди Димитреску всегда шла напролом, как чертов танк, рвалась вперед с мощью авианосца, и проще было послушаться, чем выстоять против такой громады. Тем более, мужчина действительно начал вспоминать, что, кажется, говорил девочкам, что поможет им репетировать спектакль, который ставили в любительском театре при местном дамском клубе, в котором состояла Альсина. Сам бы Гейзенберг в жизни до такого не додумался, наверняка это придумала его благоверная. — Иди и помоги моим девочкам. Не может же тебе быть так сложно провести время с нашими дочерьми, — леди Димитреску сделала особое ударение на последние слова, и Карл понуро опустил плечи. Такого смачного облома с ним не случалось с тех пор, как у него сорвалась крупная поставка оборудования в Румынию; тогда Гейзенберга прижали конкуренты в лице одной бледной, напыщенной суки, однако ему удалось все решить почти без проволочек, а сейчас придется остаться и изображать полоумного мужика в кружевном воротнике из пьесы, в которой собирались участвовать Бэла и Даниэла. И нахера им сдался вообще этот театр?! Кассандра прекрасно жила без него и ничего; правда, мошка увлекалась фотографией и шитьем, но Карла к этому приплести не пыталась, а по полной использовала своего парня. Почему бы Бэле и Даниэле не поступить так же? Обе ведь с кем-то встречались, однако берегли этих чертей, не рисковали знакомить их с родителями. Паршивки. Вот и воспитывай детей после этого! Что будет, когда Элоиза, его сахарочек, начнет интересоваться парнями, Гейзенберг даже думать не хотел. Прихлопнет же любого, каждого, как сраного клопа, кто посмеет позариться на Элоизу, любимую батину тефтельку. Губы Альсины тронула благостная улыбка, взгляд прояснился и потеплел, когда Карл, обреченно подволакивая ноги, побрел в сторону холла; поймав мужа за плечо, леди Димитреску прижалась к нему, потираясь щекой о его висок. Гейзенберг глухо заворчал, отворачиваясь, но сбивчиво вдохнул, стоило женщине прижаться губами к его шее, колючей от проклюнувшейся щетины. — Спасибо, родной. Хорошо, что ты все-таки решил остаться — для девочек очень важно проводить с тобой время. — Конечно! Как же без бати-то? Без бати никак, — буркнул Карл, старательно игнорируя ощущение того, что его крупно развели. Нет, он был совсем не против побыть с Бэлой и Даниэлой, однако немного выводило из себя, что им вертели, как хотели. Как Донна управляла своими марионетками, так Альсина распоряжалась мужем, как чертовой куклой! Туда не ходи, это сделай, а то не делай; совсем раскомандовалась, вздохнуть свободно лишний раз не дает. Однако Гейзенберг сам на это подписался; вот же… блять! Только немного потеряешь бдительность с этими бабами, и все, пустят в оборот. — Сегодня на ужин будут стейки, — искушающе проворковала леди Димитреску; Гейзенберг, все еще пребывавший в мрачном расположении духа, заинтересованно встрепенулся. Мясо он любил, поджаристое снаружи и сочное, кровавое внутри, но Альсина пичкала его до омерзения полезной рыбой, овощами и диетической курицей, потому что в последнее время мужчину мучила изжога и тяжесть в желудке; а сегодня — смотрите-ка! — стейки! Ух, холера, знала, чем его зацепить! — Я бы предпочел другое мясцо, — Карл, положив ладонь на бедро Альсины, с удовольствием сжал пальцы, а после — слегка шлепнул женщину по крепкой ягодице. Леди Димитреску кокетливо охнула, хлопая ресницами, и Гейзенберг усмехнулся, уже не так сильно жалея, что остался дома. В конце концов, чего Карл там не видел, в этом баре? Что, сложно порепетировать с девицами, которые ему практически родные? Да и Альсина довольна, а это тоже многого стоит. — Изголодался, мой хороший? — леди Димитреску погладила Гейзенберга по щеке, огибая пальцами его скулу и линию подбородка, и кончиками ногтей пощекотала мужскую шею; Маришка, своенравно помахивая белым пушистым хвостом, осоловело косилась на Карла. Острые кошачьи ушки подрагивали, словно она прислушивалась к разговору. — Еще как! Так что я рассчитываю к концу дня быть сытым и усталым. — О, я тебя накормлю, дорогой. А потом — как следует уложу в постель, — пообещала Альсина и рассмеялась, почувствовав руку мужу на своем бедре; Гейзенберг тискал, мял и гладил, от чего женщина раскраснелась, дико блестя глазами, однако вскоре она отстранилась, силясь выровнить дыхание, и деловито поправила чуть сбившееся декольте, по-прежнему удерживая Маришку на руках. — Но сначала — репетиция. Бэли и Дани тебя ждут. — О, я их так отрепетирую, что мало не покажется! Пьеса от зубов отскакивать будет! — самодовольно заявил Гейзенберг, вдохновленный, решительный, готовый уже выйти на сцену и отстрелять все роли без суфлера. Вот это женщина: сначала в бараний рог скрутила, а потом так зарядит, что лететь и гореть будешь ярче фейерверка. На прощание шлепнув жену по смачному, налитому заду, Карл направился в библиотеку: голоса Бэлы и Даниэлы доносились оттуда; однако, чем ближе мужчина подходил к приоткрытой двери, тем яснее становилось, что репетиции, скорее всего, не будет. В комнате звенели девичьи голоса: разъяренный, возмущенный крик Бэлы и истеричный, полный слез и затаенного гнева визг Даниэлы. Гейзенберг сбавил шаг, прислушиваясь; входить и вмешиваться не хотелось, для здоровья куда безопаснее не вставать между этими двумя фуриями. Мужчина уже планировал вернуться к Альсине, чтобы она сама утихомирила распалившихся дочерей, когда Даниэла выпалила: — …Неудачник! Ты встречаешься с полным неудачником и завидуешь, потому что мой парень уже многого добился в жизни! — Серьезно?! То есть, этот лопоухий тролль — действительно твой парень?! — Бэла едко рассмеялась. — Великолепно, Дани, ты просто превзошла саму себя! — Он не лопоухий! — взвилась Даниэла, на что ее старшая сестра презрительно фыркнула: — Его ушами можно заменить спутниковые тарелки. И вообще… разве он не живет до сих пор с родителями? — Мы, знаешь ли, тоже живем с родителями! — Я могу съехать в любой день, — самодовольно изрекла Бэла, — просто не хочу оставлять маму. А вот ты думаешь только о себе. Эгоистка! — Дура! — не осталась в долгу Даниэла. — Что ты ко мне привязалась?! Меня все устраивает! — Не устраивает, раз ты начала этот разговор. — Я просто не понимаю, что ты нашла в этом лузере! Позавидовала Кассандре и взяла первого встречного? — Тогда ты своего нашла на свалке! Хотя нет… на болоте! Он ведь там вырос, среди аллигаторов, которые этого страшилу приняли за своего. Гейзенберг присвистнул: вот это поворот! Кажется, скандал достиг критической точки, еще немного — и девчонки вцепятся друг другу в волосы. По-хорошему с этим разбираться стоило леди Димитреску, однако Карл, как-никак, глава семьи, хозяин дома, так что нечего тут устраивать хер пойми что! Элоизе так ссориться будет не с кем; не порядок! Может, намекнуть Альсине на еще одного ребенка? Мошки ведь скоро совсем разлетятся, а Гейзенберг привык, что у них полный дом детей. Вот бы была еще одна дочка, их имбирный пряничек; похер, что скоро внуки пойдут, старым Карл Гейзенберг себя не чувствовал. Поэтому он резво влетел в библиотеку, где друг напротив друга стояли бледные от злости девушки, встрепанные, с горящими, словно у ведьм, глазами, и гаркнул во всю силу голосовых связок, от чего Бэла и Даниэла пугливо шарахнулись в стороны: — А ну, тихо! Устроили тут, понимаешь, грызню! — Она первая начала, — захныкала Даниэла, указывая пальцем на сестру, — она не хочет, чтобы я была счастлива! — Неправда! — Бэла негодующе топнула ногой. — Это все Даниэла! Как она начала встречаться с этим типом, так стала вести себя… просто невозможно! — Как будто тебе принц достался, — девушка скривилась, манерно поправляя свои рыжие локоны; ее белокурая сестра набрала полную грудь воздуха, готовясь вновь разразиться яростной тирадой, но Гейзенберг опередил пышущую буйством Бэлу: — Хватит, девочки, не ссорьтесь. Нашли из-за чего ругаться. Я уверен, что оба ваши парня — те еще доходяги и стоят друг друга. — Эй! — ощетинилась Даниэла, а Бэла, мгновенно позабыв о разногласиях с младшей сестрой, строптиво поджала губы. — Не говори так! Ты их совсем не знаешь. — И знать не хочу, мне плесени Кассандры хватает по самые гланды. — Лукас не плесень, — обиженно вставила Даниэла, и мужчина ехидно оскалился: — Да, он не плесень. Он — черт лопоухий. Верно, солнышко? — обратился он к захихикавшей Бэле, пока Даниэла, красная, будто цветок гибискуса, топала ногами. — Вы ужасны! Я все маме расскажу! Только она меня понимает! — О да, — серьезно кивнул Гейзенберг, — иди и расскажи ей, что у тебя отношения с каким-то парнем, которого даже твоя сестра считает пугалом. — Главное: каким я его считаю. А для меня он замечательный. Самый лучший, ясно?! — Даниэла смерила сестру и отчима гордым взглядом, и Карл примирительно поднял руки. — Все с тобой понятно, малышка. Раз так — не буду спорить, сама разберешься. Тебя это тоже касается, — мужчина искоса взглянул на Бэлу, — лезть не буду, пока сами не попросите. И с матерью вам самим поговорить придется. Но если надо будет, я прикрою. Даниэла, счастливо хлопнув в ладоши, звонко рассмеялась, а Бэла налетела на Гейзенберга, повисла на нем, обвив руками шею, и крякнувшего Карла повело в сторону; рыжая, вцепившаяся в мужчину с другого бока, помогла вернуть ему равновесие, но под весом девушек Гейзенберг шатался и только щурился, пока они благодарно зацеловывали его щеки. — Ты лучше всех! — прощебетала Даниэла ему прямо в ухо, едва не оглушив. — Хорошо, что ты у нас есть. Без тебя наша семья была бы совсем не такой счастливой. — Это все потому, что в детстве я съел четырехлистный клевер и закусил кроличьей лапкой, — просипел Карл, донельзя польщенный и растроганный, прижимая к себе девушек. Хорошие у него все-таки дети; только парни у дочек все какие-то… охламоны.