В сердце аленький кристаллик

Солнце светит ярко, настырно пытаясь выжечь глаза и заставляя надеть солнечные очки. Паша не выдерживает — цепляет на нос любимые «авиаторы» и пытается найти в кармане пальто недавно начатую пачку сигарет. Находит, на удивление, быстро, закуривая и шагая дальше по улице. Весна наступает на пятки, напоминая о скорых жаре и экзаменах. Из-за последнего Паша готов вечно ходить в пуховике, лишь бы не сталкиваться с учительским давлением и вечным «Ты на медаль идёшь!». Медаль эта Пашке уже давно не нужна: после трёх переездов и смен школы он уже устал стараться и подстраиваться под учителей. На школу, оценки «отлично» забил, как только пришел в эту школу. Общение ему так же неинтересно: зачем общаться с людьми, с которыми через два месяца разойдётесь, как в море корабли? Вот и Паша не видит толку. Он не общался ни с кем от слова «совсем». Даже в общий чат класса никогда не писал: все равно никто не ответит. Пару раз пытался прибиться к компании самых незаметных, но оттуда его поперли, сказав что-то про ненависть к педикам и угрозы избить, если ещё раз сунется. Паша всего не расслышал, стараясь уйти как можно дальше и быстрее «С чего они взяли, что я педик?» — Паша зацепился взглядом за свой рюкзак, — «а, понял». Они приняли его значок, заботливо нарисованный сестрой, за каминг-аут. Но, раз им виднее, то пусть так считают… Лишь бы в драку не вовлекли. Не то, чтобы Паша отрицал догадки, он просто отмалчивался, старался игнорировать сальные шутки и претензии, мол, заднеприводный что ли. В каждой шутке есть доля шутки, и Паша это чувствовал, стесняясь ответить чем-то подобным. Он знал, что если на «отсоси, потом проси» ответит тем же, то его точно изобьют под неодобрительные выкрики: «Ты кого педиком назвал?!». Хотя, когда били, то били от души и обстоятельно: ломали нос, ребра, старательно разукрашивали Пашины, и без того розовые, щечки новыми оттенками красного и фиолетового. Иногда даже тушили об запястья сигареты и спички, считая это лучшей профилактикой от «пидорасии» и «ебаного гейства». Иногда он даже думал, что, в целом, ему и немного-то осталось провести в этом коллективе: полгода учишься, сдаёшь экзамены и топаешь в более цивилизованное общество. Делов-то раз плюнуть. Прятать свою ориентацию не всегда удаётся: то на чью-нибудь задницу засмотрится дольше обычного, то посмеётся тихонько над попытками одноклассников держать груз гетеросексуальности. Почти всегда это удавалось делать незаметно для чужих глаз, но не в этот день. Пашка сидел на лавочке в раздевалке и пытался просчитать лучшую тактику победы в баскетбол, пока все остальные переодевались. Взгляд случайно устремился на чью-то задницу, и Паша чуть улыбнулся, поняв, что высчитал комбинацию. Но вот только никто не знал, о чем думал Личадеев. В следующую минуту он был вздернут за воротник: — Слышь, пидор, ты чего-то дохуя себе позволяешь! — возмущался вздернувший его парень, — ты может ещё и сосаться к нам полезешь?! Паша молчал, понимая, что не облегчит себе ситуацию, а сделает лишь хуже. Что бы он не сказал, всё будет направлено исключительно против него и никак иначе. -Может будешь за действия отвечать? — Пашку ударили спиной об холодный кафель, прижимая сильнее. — Иди нахуй, — все, что смог выдавить из себя парень прежде, чем в носу что-то хрустнуло, а по губе потекла теплая кровь. — Сейчас ты у нас нахуй сходишь! — Личадеева бросили на пол, больно ударяя ногами по ребрам и животу. Паша едва успел прикрыть голову, чтобы не заработать какое-нибудь сотрясение. Пашку спас физрук — единственный адекватный человек, решивший заглянуть в раздевалку и увидевший парня, избиваемого толпой одноклассников. Услышав, как дверь открылась, все быстро выбежали из раздевалки, оставляя Пашу, тихо постанывающего, на полу. Ему вызвали скорую, увезли в приемный покой, диагностировали трещину ребра и отправили домой. Больше Паша старался не ввязываться в драки и выяснения своей ориентации. Он знал про себя всё, а остальным знать необязательно. Пару раз Личадеев видел, как его одноклассники, те, что вечно пропадают за гаражами и хамят учителям, ходят толпой, во главе которой всегда какой-то ранее неизвестный парень явно старше на пару-тройку лет. Особого значения не предавал, но что-то в нём цепляло: не то сильное телосложение, не то уверенный взгляд — Паша до сих пор не понял. Но чем дальше в лес, тем сильнее незнакомец цеплял. Юра. Паша узнал, как зовут парня, из случайно услышанного в коридоре диалога двух одноклассников. А ещё, он узнал, что если совершенно случайно втереться к нему в доверие, то можно достать алкоголь, сигареты и даже чего покрепче. С первыми двумя пунктами проблем не было: Пашка уболтал продавщицу в ларьке возле дома, что ему есть восемнадцать, просто молодо выглядит, — но вот последнее хотелось попробовать, хоть и было до жопы страшно: найдут — посадят. Личадеев видел его только в других компаниях, когда случайно проходил мимо, делая всё, чтобы его не заметили. Иногда слышал его голос где-то неподалеку, но не обращал внимания. Врёт. Он обращал внимание на любое появление Юры в своей жизни: случайная встреча на улице, в магазине — он запоминал всё от «а» до «я». Паша вечером только и делал, что безнадежно листал Юрину страницу во Вконтакте, пытаясь найти хоть какие-нибудь интересные фотки, но, увы. А Юра всё видел: и как пялится на него Пашка, и как страницу его по десять раз на дню изучает, и как прячется в тени деревьев, стараясь не попадаться Юре на глаза. Он знал, что Пашка явно хочет что-то через него раздобыть, но только не знал, что именно. На наркомана не похож, на человека, который любит выпить, тоже. Сигареты? Да он и сам их купить может, ему никакой посредник не нужен. Со временем это начинало раздражать: Юра стал видеть его буквально везде. Это действительно стало проблемой, он начал подозревать, что Паша какой-то маньяк. Хотя, этого маньяка сам, кто хочешь, изнасилует. Музыченко не выдержал и написал: — Слыш ты либо сразу говори, что надо, либо не подходи ко мне ближе чем на километр, — Юрец был чуть поддатый и совершенно не понимал, зачем пишет Паше. Прошла минута, пять, двадцать, Паша был в сети, но уверенно молчал. Спустя час быстро набрал сообщение: — Можно через тебя что-нибудь достать? — напечатал быстро, неуверенно, боясь, что его пошлют. — Валяй, — Музыченко было похуй, что и откуда доставать: он уже через такие проблемы прошел, что стало совершенно по барабану. — Траву достанешь? — Пашка немного застеснялся, не совсем понимая, куда влезает. — Достану, если отстанешь, — по большому счету, ему было похуй на то, что с Пашей будет. Главное — чтобы он не спалился и его не сдал. Паша не стал ничего отвечать, пытаясь обдумать свой поступок. Ничего же не будет, если немного попробовать? Паша и не собирался втягиваться, просто хотел узнать, что такое наркотики. Узнать, как они действуют, как всё плывет вокруг. Ещё он хотел понять, действительно ли они расслабляют, заставляют забыть обо всём? Он хотел забыться, сесть где-нибудь на лавочке и забыть, что дома его никто не ждёт. Забыть, что родители давно с ним не разговаривают и бьют за малейшую провинность, что отец вечно пьяный злой. Забыть это всё хотя бы на десяток минут. Забыть и не вспоминать. Первый косяк оправдал ожидания. Паша действительно почувствовал расслабление, затягиваясь едким дымом, растянулся на подоконнике, смотря в потолок. Были бы звезды — на них бы смотрел, считал и мечтал улететь куда-то туда, в неизвестные дали к далеким, манящим галактикам и привлекательным звёздам. После второго, последовавшего сразу за первым, косяка начало мутить и подташнивать, чего Паша не ждал, да и не хотел. В его расслабленную голову начали закрадываться образы и портреты Юрки Музыченко в самых непристойных позах и ситуациях. Рука непроизвольно потянулась к ширинке джинс, расстегивая. Личадеев ясно отгонял от себя все грязные мысли, но он и не особо хотели отгоняться. Паша так и уснул: с рукой в штанах и косяком на тумбочке. Хоть бы бабушка не увидела этого позора. Через пару часов Паша проснулся с дикой жаждой и голодом. Он никогда не хотел так ни есть, ни пить. Вмиг осушив кувшин с водой, Паша прилип к крану на кухне, буквально высасывая из него воду. Через десяток-два минут были съедены недельные запасы еды, которые бабушка заботливо оставила, уехав на дачу.

Музыченко, че за херня? Че меня сушит и жрать хочется?

А ты про побочку и не спрашивал, херли предъявляешь?

По факту Ещё достанешь?

А тебе не многовато?

А тебе не похуй?

Ваще поебать

Ну вот и договорились

Паше, честно сказать, понравилось. Он действительно расслабился, успокоился. А может это правда, что трава оказывает лечебное действие на организм? На следующее утро Пашка привычно уже выкупил у Юры пакетик, даже не обменявшись парой фраз. Парень пошёл домой привычной дорогой, пряча траву в задний кармашек джинс. — Эй, педик! — окликнул знакомый неприятный голос, — домой идёшь? — на Пашино плечо легла тяжелая рука, прижимая к чьей-то груди. — Парни, отпустите, пожалуйста, — Личадеев изо всех сил старался сдерживать страх за свою жизнь и жопу. — А где ты тут парней увидел? — «главарь» этой банды положил руку на Пашину шею, чуть сжимая, — парнями будешь своих ебырей называть… Убил бы тебя прям здесь, чтобы таких, как ты, на земле поменьше стало. Даже одним воздухом с вами дышать противно, — он говорил это с такой злостью и ненавистью, что Паша силился не зареветь прямо здесь и сейчас. -Отпусти, — тихо прохрипел Паша, хватаясь за руку. — А ещё что сделать? — О, мужики, прикурить не найдётся? — послышался знакомый, чуть с хрипотцой, голос. — Иди, куда шёл. Не видишь, мы профилактику проводим, — главарь сжал пальцы сильнее, приближая Пашу к потере сознания. — Отпустите-ка его. — С чего вдр… –не успел договорить, как Юра ударил его куда-то в переносицу, ломая нос. — Ещё кто-то нуждается в объяснениях? — Музыченко уверенно вытер руку об толстовку главаря, сплевывая на асфальт. Во избежание неприятностей, все присутствующие оставили Пашу и разбежались кто куда. Юра протянул руку Личадееву и помог встать, что-то бубня себе под нос. Парень едва хотел поблагодарить Юру, но его и след простыл. «Ещё раз я найду тебя в подворотне — сам будешь себя с асфальта соскребать, » — единственное сообщение, которое получил Паша. Наверное, Юра переживает… Или делает вид, что переживает. Хотя, он же сказал, что ему похуй, значит, действительно поебать, что будет с Пашей, лишь бы не подох раньше времени. «Юр, есть что потяжелее?» — Пашу понесло дальше. Он почти неделю каждый день выкуривает хоть один, а-то и два косяка. Хотелось копнуть глубже, узнать, как действуют остальные виды наркотиков: кокс, мефедрон, ЛСД — хотелось попробовать всё, что только есть. «Ебнулся совсем?» — Музыченко не хотел стать «соавтором Пашиного ухода в мир иной — совесть замучает, хоть её особо и нет. Если честно, Юра не хотел толкать Паше с самого начала: он посчитал это не просто плохой идеей, он посчитал это отвратительнейшей задумкой за всю историю человечества. Толкать наркоту парню, который даже сигареты качественные не курил — убийство в первую очередь своей морали, нравственности и принципов курильщика. Хотя о каких морали и нравственности может идти речь, если Юра отчетливо прогулял эту тему по обществознанию и на вопрос: «Что значит?» — ответит уверенное: «Да хуй знает». «Нет, я хочу тяжелее, » — и вот тут Паша понял, что не для расслабления ему это всё надо, он хочет с Юркой чаще видеться; но, когда влажный сон всех школьниц не хочет даже привет сказать, то дело идёт через одно место. «Это на твоей совести, » — в целом, и правильно. Пашу никто не уговаривал, не заставлял. Он собственной рукой подписал договор со смертью. Эта черная с косой и не казалась такой страшной, если сравнивать с «веселой» жизнью. Никогда эта самая жизнь не была для Пашки радостной и весёлой. Единственная радость — бабушка, которая холила и лелеяла Пашеньку — единственного внука, который, с течением обстоятельств, остался жить с ней. Родители пообещали, что, как только Пашка закончит школу, они сразу заберут его в Казахстан. Паша бы хоть в Африку уехал, лишь бы его там никто не трогал. После первой дорожки Личадеева накрыла эйфория. Он чувствовал, будто достиг пика счастья. Захотелось смеяться, разговаривать со всеми подряд да хоть в пляс пуститься. Через две минуты — паника. Всё тело начала охватывать из ниоткуда взявшаяся паника, сковывающая движения, лишающая трезвого рассудка. Депрессия, радость, эйфория, паника — так по кругу. Паша не мог разобраться в эмоциях и ощущениях. Он и рыдал, и смеялся, едва не бился головой об стены. Самая ебанутая идея, которая только могла прийти в Пашкин затуманенный разум — залезть на крышу — была воплощена. Через двадцать минут сборов с горем пополам Паша сидел на крыше собственного дома и вдыхал свежий, чуть влажный от дождя воздух. Казалось, что весь город как на ладони — протяни руку и сломаешь эти маленькие кирпичики домов. Паша снова почувствовал себя маленьким ребёнком. Над ним возвышалось такое бесконечно большое иссиня-черное небо с миллиардами звезд. Он чувствовал себя таким беззащитным против огромного мира, который встал огромной спиной против парня. Паша разрыдался. Впервые, в наркотическом угаре, он не сдержался и дал волю эмоциям, таким сильным и искренним. Он даже наедине с самим собой никогда не рыдал. Такой большой и сильный Пашка впервые стал маленьким и уязвимым. — Хули тут забыл? — услышал Паша за спиной, от неожиданности, чуть не спустившись в темноту ночи. Он обернулся. Позади стоял Юра с распочатой бутылкой виски. Личадеев удивился, смотря на парня стеклянными глазами — даже слепой бы понял, что Паша знатно обдолбан, — ты слышишь вообще? — Юра отхлебнул прямо из горла, чуть покачиваясь из стороны в сторону и стараясь удержаться на ногах. — Садись, — сказал тихо Личадеев, указывая на место рядом с собой. Его голос чуть охрип, а нос не дышал, из-за тихо сглатываемых слёз. Музыченко чуть пошатнулся, словно ветер подул, но сел рядом, вглядываясь в темноту. — О чём мечтаешь? — Юра протянул бутылку Паше, предварительно отхлебнув вполне прилично. Сам Музыченко редко, когда о чем-то мечтал. Он предпочитал жить сегодняшним днём, делать всё здесь и сейчас, не планируя, не откладывая в долгий ящик. Хотя, была у него мечта: он мечтал о любящей семье. Нет, не той, в которой царит любовь и доброта круглые сутки. Он хотел живых, реальных отношений с ссорами, спорами, а потом громким примирением. Единственная, кто есть у Музыченко — мама, но и та пропадает на работе, только чтобы прокормить Юрку. Из-за тяжелого финансового положения он и был вынужден приторговывать чем-то покрепче, чем алкоголь и сигареты. — Хочу съебать отсюда, — Паша сказал тихо-тихо, но казалось, что все звуки вокруг прекратились. Было слышно только Пашу: его сбитое дыхание, неловкое шуршание молнией на ветровке, тихие всхлипы, — хочу уехать нахуй, лишь бы не видеть и не слышать всего этого! — Юра уловил тонкие нотки накатывающей истерики в голосе младшего, отчего забеспокоился — кто знает, на что он способен. — Почему? — бухой Юра становился гиперчувствительным и пытливым: алкоголь словно ломал забор серьезности, за которым сидел маленький эмоциональный Юрка, умеющий сочувствовать и жалеть, — почему хочешь съебать? — Заебался я уже терпеть вечные издевательства и крики «пидор недотраханный» в свою сторону! — Паша силился не разреветься, но получалось слабо и неуверенно. Парень словно глотал слезы, отчего его голос приобретал все более грустный оттенок. — Ну нравятся мне мужики! Ну что я теперь могу сделать? Скинуться прямо сейчас с крыши? — То есть… Это не слухи? — Юра опешил от внезапного заявления. Он думал, что это все слухи и оградил Пашу от себя только чтобы его самого не вплетали в клубок пидорасии, а тут вот оно как получилось интересно, — и как давно? — Да сколько себя помню! — Паша уже срывался на откровенный крик, совершенно в последнюю очередь заботясь о Юрином мнении на Пашин счёт. Его отчаянный и, в то же время, злой крик разрезал ночь, отражаясь от домов и возвращаясь обратно гулким эхом. Паша рухнул на крышу, закрыв глаза ладонями, — я устал, блять, уже так жить, понимаешь? Хотелось сквозь землю провалиться. Парень лежал и думал, как ему осточертела эта жизнь. Ему казалось, что это всё должно быть не с ним, это всё не его. Он бесполезно пытался утонуть в белом порошке, траве и таблетках — не помогало. Ничего не помогало. Он снова и снова прокручивал в голове эпизоды публичных драк, ругани в свой адрес, угрозы убить, повесить, изнасиловать за углом. Даже сейчас ему казалось, что Юра скинет его прямо с этой несчастной крыши. А может, оно и к лучшему. Не будет больше боли, не будет страданий, не будет проблем. Будет только свобода — моральная и физическая. — Паш, тише, — Юра шепнул, положив широкую ладонь на Пашин живот, — не кричи, — каждое слово Музыченко прерывалось шумным глотком виски прямо из горла. — Конечно, хули, легко сказать, — Паша почувствовал, как по щекам потекли тёплые слезы, а в носу начало щипать, — вот ты когда-нибудь любил безответно? Любил, зная, что все будут против вашей любви? Любил до нехватки воздуха в лёгких? А я вот полюбил! И до сих пор люблю! Только вот не понимает никто этого! — Пойдем отсюда, — Музыченко отставил почти пустую бутылку в сторону и встал, подавая Паше руку, — а-то упадешь ещё. Вставай давай!