к последним берегам

Эмбер было шестнадцать, когда ее дедушка в один из самых обычных дней просто не вернулся к ужину, сложив свой значок и меч на столе в кабинете. Он не оставил наследства, которое позволило бы купить для нее любое платье, или статуса в обществе, которое позволило бы ей получить расположение аристократии. Все, что ей от него досталось — хорошие воспоминания, где он специально для нее вырезал из дерева зяблика, журавля или лисицу, а Эмбер потом подбирала видные места для этих подарков; где он тренировал ее в стрельбе из лука, учил держаться на планере и показывал, как быстро готовить не самую вкусную, но питательную пищу, что пригодится в дальних путешествиях. И книги. Среди приключенческих рассказов, среди инструкций по выживанию и старых сказок, которыми Эмбер потом стала дорожить, была книга, которую, кажется, сама судьба сначала уберегла от участи подпирать шатающийся стол и в которую вложила затем своеобразную месть девице, вздумавшей попирать и без того попранное искусство. То оказался роман за авторством одной благочестивой госпожи из Фонтейна. О, сколько Эмбер и до встречи с несчастным томиком слышала о ней и ее литераторском авторитете, и сколько потом узнала от Лизы, отдавая книгу за ненадобностью. — Знатоки самых разных возрастов и сословий скажут тебе, как один, — щебетала Лиза, осматривая книгу на целостность, — никто не знает и не пишет женщину правдивее, чем она. Эмбер сама не помнила, что заставило ее — безблагородную и бедную, в самую тоскливую из всех своих шестнадцати весну — начать читать о любви, что утопала в роскоши, озаренных луною балконах и галереях, в нефритовых ожерельях в прекрасных шкатулках примерно эквивалентной стоимости. Всем, что она помнила, были даже не эти распаляющие минутную зависть детали богатой жизни, а красочные описания первых признаков зародившегося в груди нежного чувства любви: тихий трепет, блуждающие улыбки, слабость в членах и беспредельная робость. На беспредельной робости все чтение и кончилось. Когда Эмбер сама совершенно глупо влюбилась в сына кузнеца, то все, чего ей хотелось — чтоб он провалился сквозь землю. Никакой робости там не было. Чтобы описать баронов с их балконами, много мастерства и знания не нужно, думалось Эмбер, пока она уходила от торговой пощади как можно дальше, стараясь не замечать его в толпе сверстников, то ли дело чувства настоящие… эх, врали, выходит, лизины знатоки. Благо, печаль от этого вскоре сменилась чувством ответственности перед новым поручением от Джинн, а книга немногим позже была вовсе забыта — на долгие годы.

***

Пару лет спустя совершавшая перед зеркалом свой скромный вечерний туалет Эмбер, — пусть и обретшая место в жизни, но оставшаяся такой же бедной и безблагородной, — как-то до боли просто и ясно поняла. Она влюбилась. Не так, как было с тем сыном кузнеца, или как было с Кэйей, когда Эмбер только стала скаутом в Ордо Фавониус и частенько стояла у него на мелких поручениях. О нет, то было глупостями из разряда тех, о которые каждый юный ум обтачивает себя, принуждая все свое существо волноваться — горячо и наивно, остерегаясь всего, что угрожает невинности. А теперь же ее душа металась. Она томилась. Болела. И виной тому была Эола Лоуренс. Спроси кого угодно в Мондштадте, то они скажут: Эола холоднее мороза на вершине Драконьего Хребта и неприступнее самой надежной крепости во всем Тейвате. Эмбер же, знавшая Эолу еще до того, как она променяла лоск дочери аристократов на доспехи Ордо Фавониус, скажет, что можно согреться на вершине Драконьего Хребта, если позволить снегу засыпать себя с головой, и что любая крепость сама откроет ворота, если брать ее не штурмом, но осадой, променяв свое лицемерие на искренность, закрыв глаза на кровавый шлейф родословной и приложив все свои усилия, всю свою доброту к успокоению одной единственной болезненной судороги, которая мучит и без чужих словесных уколов. Спроси кого угодно в Мондштадте, то они скажут: в Эолу невозможно влюбиться, она грозная ледяная глыба, какая проломает грудь любому снежнянскому ледоколу. Эмбер же, выдержавшая не один пугающий холодной остротой взгляд, что способен остановить злословящего завистника или слишком настойчивого ухажера, принявшая из холодных рук не один раз теплое молоко и сладчайшие десерты и не раз видевшая, как Эола собственной грудью заслоняет людей от атак, лишь спросит в ответ: а как? Конечно, едва ли она задумывалась об этом, когда только протягивала Эоле, как и всякому хорошему человеку, свою раскрытую ладонь. — Остерегаясь, ничего не построишь и ни к чему не придешь. Да и смотреть, как ей снова и снова цепляются в горло за чужие грехи, нет никаких сил. Ее собственные ладони чисты и помыслы не в кольчуге отвлеченных понятий, да и сама она, каких бы собак на нее ни спустили, ни разу не изменила своим принципам и не ударила никого по лицу тыльной стороной ладони — совершенно не больно, зато хлестко и оскорбительно, как делает каждый задетый до глубины души. — Такими словами Эмбер отмахивалась от всякого, кто решался ее постеречь непрошеным советом держаться подальше. Слова особо не помогали, но она не отчаивалась, все упорно выбеливала честь одного единственного человека, упорно распутывала те узлы, что раньше представлялось возможным только разрубить, не жалея сбитых ногтей. Ни одна заслуга Эолы не обошлась без публичной огласки, и всякое хорошее дело, каким она научила Эмбер, всегда сопровождалось «меня этому обучила Эола из клана Лоуренсов». Люди тяжело гнули свои спины, но доброта Эмбер подкупала их: все реже Эолу игнорировали, все меньше овощей не первой свежести она приносила в свой дом, все спокойнее проводила свое время за стенами дома. И каждую такую мелочь Эмбер считала великим достижением, пусть и кому-то оно казалось ничтожным. Как какое-то время самой Эоле. — Да что ты все возишься со мной, как с непутевой младшей сестрицей?! — тогда еще носящая платья в пол Эола колола Эмбер всякой своей фразой. — Даже если ты все это из добрых намерений, то знай, что для всех я — злая и мерзкая работорговка. И ты себя дурным клеймом наречешь, если будешь со мной водиться, неужели, дурочка, не понимаешь? Уходи лучше, а я и без твоих подачек смогу нормально ходить! — Конечно сможешь! Ты же всех на свете сильнее! — лишь с придыханием ответила ей Эмбер. И то был первый раз, когда вся пена эоловой речи безрезультатно осела на горячем песке. Привыкшая отражать удары, Эола никогда не ждала безразличия к своим словам. И никогда не знала, как с ним расправиться. Возмущение — вот ее поле. Эмбер тогда ушла, как ей и было наказано. А на следующий день вернулась с не самым аккуратным, не самым вкусным, но питательным лунным пирогом в бумажном свертке, который, по правилу этикета, заставил Эолу открыть двери дома и посадить гостя за стол. А потом с овощной корзиной случайно столкнулась с ней на торговом ряду и просила выбрать для Эолы зелень поароматнее и самые сладкие яблоки. Как выяснилось потом, то ни разу не было ношей, это было возможностью заиметь подругу, о которой Эола могла лишь мечтать, живя в холодных стенах родительского дома; это было дорогой ко времени, когда их стало тяжело разлучить — они вместе обедали, вместе гуляли за собором, а темными одинокими ночами пробирались друг к другу домой и лежали на кровати, болтая до рассвета. Они уходили за пределы Мондштадта, к утесу, чтобы поговорить о личном, о важном, о стоящем, о том, что чужим ушам знать не следовало. Обычно они устраивались под соснами, переплетали пальцы и говорили, признавались и делились — они размывали границы между друг другом настолько сильно, насколько это было возможно. Чтобы в один из дней, совершавшая перед зеркалом свой скромный вечерний туалет Эмбер, как-то до боли просто и ясно поняла. Она влюбилась.

***

Спустя какую-то неделю Эмбер растеряла львиную долю своей сдержанности. Все, все явилось: и тихий трепет, и слабость в членах, и все, о чем отвергнутая писательница говорила в своей книге — все это насмешливо звенело над ухом нефритовыми подвесками. Эмбер старалась о ней не думать, слишком дорого ей, привыкшей решать все честными словами, далась эта душевная брешь. Эола — архонты, неужели имя всегда было таким прекрасным — пригласившая ее отужинать, не замечала — или лишь делала вид — терзаний и спокойно рассказывала о своей рутине на посту капитана, которую Эмбер потом обязательно перескажет другим. И пусть она не будет сложена в чудесную песню, но добрыми наречиями точно обзаведется. Эола сидела, не теряя осанки, гордой и ровной, не теряя грации; ее густые, богатые волосы ласкал ветер, а кончики трепетали в лучах солнца, будто сияющие шелковые крылья; и спокойствие на ее лице едва ли можно описать на языке, который содержит лишь имена отдельных вещей и низменных ощущений. Казалось, что нет на свете вещей, способных выбить ее из колеи и скажи кому Эмбер, что в день, когда Эола только вступила в ряды рыцарей, она успокаивала ее, ласково шептала в макушку, гладя по волосам, по вздрагивающим плечам и лопаткам, как никогда казавшиеся слишком острыми, слабыми — никто бы не поверил. И что было ей настолько тяжело, что она не могла остановиться — слезы, в том числе задавленные и невыплаканные, никак не отпускали Эолу. Сразу тогда вспомнился каждый раз из тех, когда Эмбер, внимательно глядя ей в лицо, спрашивала, не беспокоит ли ее что-то, не лежит ли камня у нее на душе. Как бы плохо Эоле ни было, она неизменно вытягивалась, делалась еще острее, отвечала отказом — и Эмбер отступала из уважения к ее приватности. Чтобы потом прижать к своей груди ладонями, в которых надеялась сосредоточить все успокоение, умоляя всех, кого можно, дать ей сил распутать многолетний болезненный клубок в душе Эолы и видеть потом лишь слезы радости. Лишь улыбки, которые Эола пыталась порой спрятать, когда Джинн и Лиза звали ее с собой; слышать ее тихий смех над нелепой шуткой торговца; видеть глубокий дыхательный ритм перед подчиненными и что ей не нужно больше тайком снимать перчаток, чтобы вытереть вспотевшие ладони. — …совсем же меня не слушаешь! Но ничего, когда ты будешь умолять пощадить тебя, то я тоже слушать не буду. — Голос Эолы доносился так, будто снаружи стучались зачем-то в сон, но все не могли добудиться. Эмбер вздрогнула, осознавая. Она смотрела на Эолу и ничего не слышала. Время, казалось, замерло… — Да я просто… — и ослабели руки, и пропасть заторопилась зазвякать прежними подвесками — но уже не над ухом, а, казалось, в самих висках. — Залюбовалась красотой, которая может быть только у дочери аристократии. Эола поверила, разулыбалась, не как обычно, а совершенно по-особенному и быть причиной этой улыбки — большая гордость для Эмбер. — Хорошие слова, но задобрить меня не выйдет, знай же это. Они рассмеялись, и больше Эмбер не позволяла себе витать в облаках до самой ночи, пока не легла в постель. Память о последних часах полна обычного дневного света, но горит почему-то ярче огня; то, как Эола обняла ее, как махала рукой и как сказала увидимся завтра, драгоценнейшая подруга. Подруга. Эмбер натянула одеяло выше, как будто это могло защитить ее мысли и не дать им оказаться услышанными. Когда перед внутренним ее взором в сотый, наверное, раз предстает неверный отсвет эоловой фигуры, то Эмбер готова была завыть.

***

Эола протянула раскрытую ладонь. Первый раз. Сама. — Смелее же, драгоценнейшая. Эола протянула раскрытую ладонь для танца. — Я же тебе все ноги отдавлю. — Эмбер неуверенно подошла и вложила свою, не способная отказать. Эола сплела их пальцы, а вторую ладонь уместила Эмбер под поясницу — жест ее был совершенно невинным, дружеским, просто чуть более близким, чем дозволяют обычные дружеские нормы, но Эмбер не смогла удержать дрожи. Ничего, ничего из того, что между ними когда-либо происходило, не могло вызвать подобных чувств. — Ветряно, — неуверенно бросила она, уложив вторую руку Эоле на плечо. — Не волнуйся, я тебя научу, — не различив характер волнения, Эола приободрила ее. — Не все же сестрице Эмбер проявлять себя. Пусть она и сказала, с какой ноги следует начать, пусть и вела отсчет шагов, Эмбер все равно оступилась и запнулась. Каблуки на туфлях вязли в песке всякий раз, как она переступала с ноги на ногу, пытаясь удержать равновесие, пускай Эола и держала ее — как обычно, крепко и надежно — не теряя при этом всего своего изящества. Эмбер в тот момент подумалось, что она испытывает всеобъемлющее, изничтожающее восхищение. И восхищение это не знало ни одного чувства, равного себе. А когда ветер растрепал ее волосы и пряди застелили лицо, то Эмбер оставалось лишь беспомощно щурить глаза, не решаясь двинуться, пока Эола сама не убрала руку с ее поясницы, чтобы помочь, чтобы изящным движением подцепить пряди, заправить их Эмбер за ухо. Оно-то, горячее и красное, выдало ее с потрохами. Эола улыбнулась — не заразительно, но ей и не надо — и когда она опустила взгляд, то уже знала, чем все кончится, наверное, еще даже до того, как Эмбер поняла, насколько сильно хочет поцеловать ее прямо сейчас. Эмбер потянулась резко, но мягко, вытянулась, как струна, встав на носочки — решительность выдала в этом жесте продуманное желание, и Эола не отшатнулась, позволяя себя поцеловать. Она почти почувствовала, как уверенность покидает Эмбер с каждым мгновением, и еще через секунду она уже была уверена, что права. Эмбер так же мягко отстранилась, ее щеки покрылись румянцем, потому что ей, на самом деле, понравилось: потому что Эола ей тоже нравится, потому что это слишком похоже на любовь, чтобы быть неправдой; слишком похоже на сон, чтобы быть чем-то, от чего можно отказаться. — Прости, прости, я такая глупая… Смущение тут же стиснуло сердце, и прежде чем осознание неумолимо начало истирать Эмбер в пыль промеж своих ладоней, Эола прижалась своим лбом к ее, не выпуская из объятий. — Конечно глупая. Я ведь первая должна была решиться и поцеловать тебя, вечно дующую на все мои душевные раны. — Отомстишь мне за это? — с надломом в голосе спросила Эмбер. — Разумеется, — шепот Эолы был похож на шепот морских волн. — За это я заберу все твои поцелуи. Благочестивая писательница из Фонтейна с надменностью победительницы смеялась смехом всех своих героинь разом, пока сердце у Эмбер стучало в горле, а на глазах дрожала соль.