тосты с черничным вареньем

У Винсента такие фиолетовые синяки под глазами, прямо как его волосы. Он хоть когда нибудь спит? Коутон всегда невольно спрашивал себя об этом, но ответа так и не находил. До тех самых пор, пока они не стали спать вместе, в глупой пижаме или без неё, пускай даже под самый рассвет. Винсенту снились сны. Самые дурацкие, и самые ужасные сны, он ворочался и что-то бурчал себе под нос, поджимал сухие губы и хмурил брови. Скотт аккуратно ведёт кончиками пальцев по скуле Бишопа — черты у него такие резкие и тонкие, на бледной коже редко мелькают темные родинки. Когда Винсент впервые подрывается из-за дурацких снов и задыхается от паники не в своем доме, первое, о чем он думает, как только приходит в себя — он опасен, он не должен здесь находится. Он может навредить Скотту. Последний взволнованно и ласково смотрит прямо в глаза и бережно держит за плечи. Их взгляды встречаются и тревога понемногу отступает. Винсент хочет уйти, но Коутон отдергивает его снова и снова, неустанно повторяя изо дня в день, что главное в отношениях — доверие. Что бы не случилось Скотт будет на его стороне. — Что говорит твой психотерапевт? — Говорит, что если ты не отпустишь меня домой, то в следующий раз я тебя так спросонья и стукнуть чем могу. — Ну конечно, так что он говорит? Винсент тяжело вздыхает, но кажется, будто бы они собираются провести не одну вечность вместе. Он не хочет строить какие-то надежды, но Скотт держит его за руку слишком по-родному трепетно. — Говорит, что ты делаешь чуть ли не половину дела. Без тебя я бы даже не стал стараться. Коутон еле ощутимо касается тёплыми губами его лба, перебирает пальцами неровно отрезанные пряди пурпурных волос — Бишоп сдаётся. Дурацкие сны и вправду снятся реже, когда Коутон рядом. …Рукоять кухонного ножа обжигает ладонь тем, как хорошо и удобно в ней лежит, и тем, что Винсент помнит абсолютно всё, что делал с помощью подобного. Ему чертовски страшно. Винсента обнимают со спины и сонно утыкаются носом в плечо, разнося в пух и прах всю эту мрачноту, сгустившуюся над ним и таким простым кухонным инструментом. — Давай лучше я. Голос Коутона такой мягкий и совсем не злой, не осуждающий. Он ласково, но с ощутимой настойчивостью берёт нож из рук Бишопа и тот сглатывает, хочет, наверное, извиниться. Скотт, всё прекрасно понимая, не даёт ему проронить и слова, говоря так же привычно весело и ласково, так, как и должно быть в это солнечное утро. Он ловко отрезает ломоть хлеба, кладёт в тостер и открывает банку с черничным вареньем. — Ох, мы пойдём сегодня в парк? Я понятия не имею куда вела та другая тропинка и я намерен проверить это с тобой.