Разговоры

В комнате их трое. Все трое молчат. Зик прилип к окну, курит, уничтожает сигарету за сигаретой, но делает это словно на автомате. Жесты у него нервные, взгляд — пустой и потухший. Эрену хочется сделать что-нибудь, чтобы привести его в себя: коснуться губами участка голой кожи, которая чуть выше воротника халата; обнять крепко, сильно, дать понять, что он рядом, и они на одной стороне. Эрен не так хорош в этом. Его забота агрессивная, эмоциональная, яркая, поэтому сейчас она сделает только хуже. Зик вот умеет поддерживать ненавязчиво, незаметно: мимолëтным жестом, мягким словом или успокаивающей улыбкой. Эрен не умеет так. Лучшее, что он может сделать в данный момент — это сидеть молча на стуле и ждать. Отец сидит за столом, напряжëнный и хмурый. Он не злится. Он потерянный, разочарованный, удивлëнный, но не злой — может, прошла злость уже, а может её и не было. Эрен понятия не имеет, о чём он думает сейчас, да и, если честно, не хочет знать. Ясно, что ни о чём хорошем. Тишина висит удушающе-тяжëлой пеленой. Воздух из-за неё кажется таким густым, что становится трудно дышать. Эрен нервно постукивает ногой по полу, отчаянно желая вскочить со своего стула и высунуться в окно. Атмосфера угнетающая. — Если хочешь спросить что-то — спрашивай. Только прекрати уже так обвиняюще молчать. Эрен с трудом узнаёт голос Зика. Он низкий, хриплый, режет слух своей неестественностью. — Не знаю даже, с чего начать, — сухо произносит отец, не глядя на них. — Слишком много у меня к вам вопросов. — Не стесняйся, — Зик неприятно усмехается, пока тушит сигарету. В ещё недавно чистой пепельнице собралась приличная гора окурков. — Спрашивай всё. — Что я вообще увидел? Эрен роняет, не думая: — Секс. Зик оглядывается на него. Дëргает уголком губ, улыбается нервно и натянуто. Забавно, но неуместно. На бледных щеках отца вспыхивают красные пятна. Он тоже смотрит на Эрена, но вот только в его глазах ни намёка на веселья. — Спасибо, Эрен. Я хорошо разглядел то, что ты делал с Зиком, но я рад, что ты решил всё-таки уточнить и окончательно убедить меня в том, что я правильно понял то, что увидел. — Можно было и не разглядывать, — тихо бросает Эрен, пожимая плечами. Взгляд отца пронзает его таким холодом, что по спине пробегают мурашки. Эрен его никогда не боялся: всегда уважал и любил, пусть порой и творил глупости вопреки. Но такой уж вот он сам по себе, что не может жить спокойно. Отец воспринимал его заскоки стоически, иногда одёргивал цепким “Эрен, прекрати”, но чаще всего молчал и смотрел — наблюдал, как наблюдают, наверное, за животными в цирке или в зоопарке. Эрен всего несколько раз видел, чтобы отец повышал голос, и каждый раз, когда он это делал, то в разгаре очередной ссоры с Зиком. Зик, обычно спокойный, познавший какой-то идиотский дзен, не способный на проявление ярких эмоций за пределами их общей комнаты (все свои искренние улыбки он дарит только Эрену, как и все свои тёплые слова, как и все свои чувства), рядом с отцом мог тоже сорваться на крик, но после всегда жалел об этом и извинялся первым. Вот лучше бы они оба кричали сейчас. Эрен ощущает себя заложником какой-то ледяной клетки: рот он открыть не может, потому что любое его неосторожное слово (а осторожными они у него не бывают) станет той самой искрой, которая разожжёт здесь адское пламя; просто уйти тоже, потому что, во-первых, он всё-таки тоже должен ответить за произошедшее, во-вторых, он не уверен, что отец с братом не переубивают друг друга тихонько, как только он выйдет из комнаты; молчание угнетает и делает ситуацию, очевидно, хуже. Остаётся лишь сидеть и ждать, пока кто-нибудь из этих двоих завяжет разговор. Тишина заставляет Эрена вновь и вновь прокручивать в голове воспоминания о том, как всё пришло к этому. *** Им редко удаётся надолго заполучить дом в своё распоряжение. Обычно приходится выкраивать время друг на друга в те моменты, когда родители едут закупаться в ближайший гипермаркет и пропадают там часа на три-четыре. Как правило, это происходит в выходные, но тут же возникает другая проблема: по выходным Зик иногда пропадает в лаборатории, уходя в обед и возвращаясь ближе к ночи (Эрен всегда предполагал, что его просто выгоняют оттуда швабрами уборщицы или охранники). Короче, подводя итог, возможностей остаться наедине друг с другом у них катастрофически мало. Эрен никогда не думал, что его это когда-либо будет беспокоить: во всех своих прошлых немногочисленных, но всё-таки отношениях он воспринимал разлуку достаточно спокойно, мог не видеться с партнёрами неделю, испытывая при этом только лёгкую тоску и почти не скучая (всего неделя! кто вообще может соскучиться за неделю?). Зика Эрен видит каждый день, но в особо загруженные недели Зик возвращается поздним вечером, ужинает и сразу валится в кровать — к нему, вымотанному и уставшему, даже с разговором не прикопаешься, можно только устроиться ненадолго под боком и лежать молча. Некоторым в таком состоянии хочется поговорить и высказаться, но с уставшим Зиком можно только молчать — на любые попытки завязать разговор он отвечает односложно и будто бы даже не слушая. Эрену в такие моменты на стенку лезть хочется — вроде рядом, а вроде даже не дотронешься так, чтобы не потревожить лишний раз. Так, конечно, не всегда. Но словно назло, когда Зик торчит дома почти безвылазно и работает удалённо, то родители всегда тут как тут — не дёрнешься даже друг к другу, постоянно кто-то маячит на фоне. Только и остаётся, что тискать по ночам втихую, пока все спят. Поэтому целый день наедине друг с другом — это что-то сродни подарку небес. Эрен обнимает маму на прощание, машет рукой отцу, желает им очень приятного отдыха и улыбается так широко, что, наверное, выглядит по-идиотски со стороны. Родители точно думают, что он уже планирует, как будет разносить дом со своими друзьями, но так даже лучше — пускай думают, что Эрен будет устраивать здесь вечеринку. Это всё-таки лучше, чем если бы они знали, что он планирует не вылезать вместе с Зиком из койки до завтрашнего утра. — Пошли внутрь, — Эрен кивает на дверь. — Подожди, докурю. Они вдвоём молча провожают взглядом удаляющуюся куда-то за горизонт машину родителей. Зик отстранённо улыбается каким-то своим мыслям, сигарета медленно тлеет у него между пальцев, и он будто бы вообще не торопится. Эрен нетерпеливо расхаживает по мощёной дорожке туда-сюда. Накрапывает мелкий дождь, неприятно холодя кожу сквозь тонкую домашнюю футболку, но Эрену плевать абсолютно. Он поглядывает на Зика исподлобья, дожидаясь, пока он прекратит насиловать почти скуренную сигарету. — Ты чего, фильтр жуёшь что ли? — А? — Зик дёргается и резко убирает сигарету от губ. — И правда. Задумался. — Ты всегда начинаешь грызть что-то, когда погружаешься в себя, — делится своим наблюдением Эрен. — Да, есть такое, — Зик кивает и вдруг начинает тихо посмеиваться. — А помнишь как… Эрен закрывает уши ладонями и качает головой. — Нет. Иди нахер. У меня фантомные боли каждый раз, когда я вспоминаю про это. Зик смеётся, хлопает его по плечу и кивает на дверь. — Пошли. Я всё. В доме они топчатся в коридоре несколько минут. Эрен неловко стягивает мокрые кроссовки, пошатываясь, после пихает руки в карманы и смотрит на Зика с долей нетерпеливости во взгляде. Зик смотрит на часы. Минуты тянутся слишком медленно. В конце концов, закатив глаза, Эрен тянется навстречу и обнимает Зика за шею. — Да похер. Чего ждать-то? Услышим, если вдруг они вернутся. — В последний раз, когда ты так сказал, — бормочет Зик и, тем не менее, льнёт в ответ, обнимает и утыкается лицом Эрену куда-то в шею, — нас чуть не поймали прямо в коридоре со спущенными штанами. — Ну да. Но договорились ведь уже, что просто не начинаем раздеваться здесь! — Ага, будет намного лучше, если они увидят, как мы целуемся здесь, верно? Это может длиться вечность, то есть, реально вечность: Зика не переспорить, если он заводит идиотский разговор о возможных плохих последствиях их действий. Эрен не хочет слушать о том, как их могут застать целующимися неожиданно вернувшиеся назад родители. Он хочет просто целоваться, без лишней бесполезной болтовни. К тому же, ну, сейчас же совсем не та ситуация. Тогда они оба настолько потеряли голову от долгого воздержания, что чуть не потрахались прямо в коридоре, пропустили момент, когда уехавшие в магазин родители вернулись из-за того, что забыли дома деньги, и остановились только тогда, когда услышали, как снаружи Карла громко сетует, что Гриша не умеет парковаться. Но сейчас-то терять голову никто не собирается. Поэтому Эрен поднимает ладонь выше, зарывается в волосы Зика пальцами и тянет его к себе, чтобы поцеловать. Зик сразу же прекращает болтать (кто бы сомневался, все эти разговоры про “это очень рискованно” всегда заканчиваются после первого же поцелуя), отвечает и шумно выдыхает. Эрен толкает язык между его губ, и Зик поддаётся легко и спокойно. У него с самого утра лениво-податливое настроение, Эрен сразу это заметил. Видимо, разморило от мыслей о том, что они могут валяться в кровати весь день и вылезать только для того, чтобы взять что-нибудь пожевать. Эрену это только на руку. У Зика обычно два настроения: либо жадно-тактильное, когда от него и его желания поласкаться не отобьёшься, как ни старайся, либо вот такое, спокойное, когда его можно крутить и трогать как душе угодно. Хорошо, если сегодня их настрои друг друга дополняют. В постель они перебираются быстро, по инициативе Эрена, который тащит Зика за собой так нетерпеливо, будто они полгода друг друга не трогали. Зик посмеивается, обнимает, отвечает на голодные поцелуи и льнёт к ласкающим рукам. Эрен забирается ладонями под его футболку, тискает за бока (кто-то снова на полгода забил на тренажёрку, потому что “мне скучно ходить туда без тебя”) и стаскивает растянутую домашнюю рубашку. — Ты чего, куда торопишься? Боишься, что не успеем? — спрашивает Зик, поглаживая Эрена по плечу. — Весь день впереди. Эрен тыкается лицом ему в шею, сбивчиво целует, заставляя запрокинуть голову. — Да я предложить кое-что хотел, новенькое. — И так не терпится попробовать? — уточняет Зик, снимая очки и убирая их на тумбочку. — Что выдумал? — Неа. Просто уговаривать тебя придётся долго, поэтому я насыщаюсь тактильно перед тем, как мы начнём двухчасовую болтовню. Зик фыркает. — Я тебе хоть раз в чём-то отказывал? — Как давно мы спим вместе? — Эрен игнорирует вопрос и начинает издалека. — Года полтора? — Зик растерянно замирает. — Плюс-минус месяц. — Полтора года. Мы трахаемся уже полтора года, и ни разу за это время я не был сверху. Не то чтобы это сильно беспокоит Эрена, его вполне устраивает происходящее между ними. Зик хорош и заботлив в постели, прислушивается к нему, не имеет ничего против экспериментов. Эрену нет никакого дела до позиции, поэтому раньше он и не брыкался особо, когда его зажимали на кровати — в целом, похер. Но всё-таки. За полтора года они перепробовали столько всего, но Эрен ни разу не был сверху. Это не то чтобы странно, но всё-таки немного подозрительно. Зик всегда снисходителен к любому предложению: его можно придушить, потянуть за волосы, укусить, да господи, что угодно, кровати в их общей комнате пережили натягивание на накаченные благодаря тренировкам ноги Эрена чулок и облизывание ступней — вряд ли после всего этого они прогнутся из-за того, что Зик окажется снизу. Такая нехитрая штука, как смена позиций — единственная вещь, которую они так и не пробовали. И это при том, что в самом начале Зик с честной мордашкой врал Эрену в лицо, что «ему нет никакой разницы: сверху быть или снизу». Повисает тишина. Эрен внимательно пялится на брата, пока тот, резко нахмурившийся и помрачневший, отстранённо смотрит куда-то в стену. Ничего нового и интересного на этой стене нет. Эрен уверен, что за те четыре с лишним года, которые Зик живёт в этой комнате, он успел уже выучить узор на обоях наизусть. Поэтому он прокашливается, привлекая внимание, и, когда Зик поворачивается, дёргает головой, мол, ну что скажешь. — Ты хочешь попробовать поменяться? — уточняет Зик. Эрен кивает, и Зик продолжает: — Не уверен, что смогу. — Как абсолютный специалист в долбёжке в задницу, которым я стал благодаря тебе, могу заверить, что это не так трудно, как может показаться на первый взгляд. Зик усмехается, но ни в его взгляде, ни в позе, резко ставшей напряжённой, нет абсолютно никакого веселья, только странная скованность. Эрен вздыхает, снова проводит ладонью по светлым волосам и поворачивает голову, чтобы поймать взгляд брата своим. — В чём проблема? Для него не секрет, что у Зика в голове куча загонов. Зик вообще весь состоит из загонов, хоть и скрывает это мастерски. К своим двадцати девяти научился не подавать виду, улыбаться, отшучиваться, молчать и делать вид, что ничего не услышал — Эрен все эти приёмчики успел выучить наизусть, потому что иначе Зик давно бы отстранился от него, протянув между ними стену холодного отчуждения. Приходится читать между строк, смотреть обоими глазами и следить — сейчас он смеётся над твоей шуткой, а потом будет ходить с замороченным видом, уверенный, что там был какой-то подтекст. — Просто, ну, знаешь, одно дело, если бы мы попробовали и тебе не понравилось, и другое, если у тебя в башке какой-то блок стоит, и поэтому отказываешься. Разница, типа… существенная. Понимаешь? — Дело, наверное, в доверии. — Ты мне не доверяешь? — Нет. Нет, не то чтобы, просто… — Зик неопределённо машет рукой, приоткрывает рот и тут же закрывает. — Не знаю. Сложно объяснить. Тяжёлый случай. Эрен отстраняется от Зика и встаёт с постели. Упав в своё любимое кресло на колёсиках, он подъезжает назад, вытягивает ноги и складывает руки на груди. На трезвую голову рыться в голове Зика рискнул бы только специалист, но к специалисту он и под страхом смерти не попрëтся, потому что «всё у меня в порядке, не глупи». Хорошо, что Эрен заранее подготовился морально к тому, что они правда будут болтать два часа. — Дело не в том, что я не доверяю тебе, просто… — Зик зарывается пальцами в свои волосы и взлохмачивает их. — Мой разум воспринимает это как слабость, как… подачку. — То есть, когда мы занимаемся, назовём это так, любовью, ты воспринимаешь меня не просто как принимающего партнёра, но как, хм, — Эрен задумчиво поднимает глаза к потолку, — более слабого и зависимого? — Нет! Чёрт, нет, — Зик качает головой. — Ты младше и менее опытный, но я всё равно воспринимаю тебя как равного. Я не считаю тебя слабым, или зависимым, или… не знаю, вставь сюда любое уничижительное слово. — То есть, когда речь идёт обо мне, то всё нормально, но когда ты перекладываешь это на себя, то возникает вот эта вот херня со слабым, зависимым и дальше по списку? Зик снова смотрит в стену и говорит тоже куда-то в ту сторону, тихо и почти неразличимо: — Получается, что да. Эрен поджимает губы. — Ну что сказать. Пиздец. Зик согласно кивает: лучшего слова и не подобрать. Пока Эрен раздумывает о том, что ещё сказать, чтобы убедить Зика в том, что он не собирается воспринимать своего драгоценного старшего братца как слабого и зависимого только из-за того, что он решил довериться и подставиться, Зик нервно дёргает пальцем прядь волос. Были бы рядом сигареты — уже начал бы уничтожать пачку. Это немного странно. У них никогда не было этого “барьера”, не было натянутых отношений. Когда они только познакомились, Зику было уже двадцать пять, а Эрену всего пятнадцать, но даже тогда Эрену было ясно, что вот этот подозрительный парень с щетиной и круглыми очками, из-за которых он выглядел лет на пять старше своего возраста, больше всего на свете нуждается в семье и ком-то близком. Интуиция сработала безупречно, и благодаря тому, что Эрен в своей манере легко лип со всякой болтовнёй и праздным интересом, Зик довольно быстро проникся к нему настолько тёплыми чувствами, будто они были знакомы с самого детства. Поэтому непривычно сейчас слышать, что ему, вроде как, не то не доверяют, не то ещё чёрт знает что — копаться в голове Зика правда тяжело. — И ты ни разу не был ни с кем снизу, хочешь сказать? — Да нет. Было пару раз, по молодости… — И как оно? Зик пожимает плечами. — Сомнительная херня. Мне было лет двадцать тогда, и после похорон Тома я нажрался в баре так, что едва на ногах держался. Ну, и поехал потом утолять свои печали с едва знакомым парнем. Даже не помню толком, как всё прошло. Утром оделся и свалил, пока он ещё спал. Эрен морщится. — Стрëмно. А ещё? — Я спал со своим преподом по судебной психологии. Эрен давится воздухом и широко распахивает глаза. — Да ладно! Серьёзно? — Это был сложный период, — Зик падает на кровать, закидывает руки за голову и прикрывает глаза. — Ему было очень хорошо за тридцать, а у меня ехала крыша на почве хреновых отношений с отцом. Мы с тобой тогда ещё не знали даже друг друга. Отец мне звонил изредка, спрашивал, как успехи в универе. Мне после каждого звонка щёлкало в голову, и я звонил тому преподу, одевался и ехал к нему. Хреново было. Не лучшая страница моей жизни. — Ты никогда не рассказывал… — Да а нахрена об этом рассказывать? Ни во что хорошее это не вылилось, да и не могло. Я знал, что у него есть жена и ребёнок, но мне казалось правильным то, что я его «увожу» из семьи. — Вы, типа… — Эрен подъезжает поближе, чтобы видеть лицо Зика. — Ну, знаешь, вся эта тема с «можно я буду называть тебя папочкой в постели»?.. — Господи, нет! — Зик морщится. — У меня не было такого в голове. — Ладно. А как вы разошлись? — Банально. Семья, ожидаемо, оказалась важнее. Да и я тогда начал понимать, что это не совсем то, что мне нужно, если я не хочу окончательно съехать крышей. Короче, без скандалов. Он просто сказал мне не приезжать в один из дней, и всё. Поставили точку. Эрен перебирается из кресла обратно на кровать, прижимается к стене спиной и обнимает себя за колени, продолжая сверлить Зика взглядом. Ему раньше казалось, что он знает о брате буквально всё, но, похоже, его “всё” — это даже не половина. — Мне не очень везло с парнями, с которыми я оказывался снизу, поэтому, в итоге, я сообразил, что если хочешь делать что-то хорошо, то делай это сам. Это сработало. Ну и, к тому же, я не врал, когда говорил, что мне плевать на позицию. Мне правда плевать, просто когда я сверху, я чувствую больше контроля, а чем больше у меня контроля, тем мне спокойнее, — Зик двигается, чтобы освободить Эрену место. — Спокойствие — это безопасность. Всё сводится к этому. — Это и есть проблемы с доверием, — бурчит Эрен. — Даже если ты отрицаешь это, но если ты не можешь представить себя со мной снизу, то это значит, что ты не чувствуешь себя в безопасности со мной. — Но я чувствую. Я доверяю тебе. Я не знаю, почему я всё равно не могу. — Значит это какая-то подсознательная хрень. Слушай, я не разбираюсь в связи психологии и секса, и для меня единственная связующая ниточка между ними — это моя любовь к мозгоёбке. Я не специалист, но к специалисту ты обращаться не будешь, потому что у тебя всё окей и потому что психотерапевтов выдумали тупые зумеры, которым некуда тратить деньги — ладно, это я уже понял, не будем спорить снова. Нам придётся разбираться с этим вдвоём. И так как у меня всё равно нет другого плана, мы просто попробуем и всё. Выбора у тебя нет. — Почему мы просто не можем оставить всё как было?.. — Потому что это херня. Я не хочу быть запертым в одной позиции только из-за того, что ты боишься мне довериться. Это… хреново, понимаешь? Ты ограничиваешь себя из-за прошлого плохого опыта, но я же не собираюсь вести себя как мудак. В конце концов, Эрен просто уверен, что сделает всё хорошо: он ведь не рандомный парень из бара и не стрëмный препод, который хочет трахнуть мальчика помоложе. — И я люблю тебя, ясно тебе? Даже если не говорю об этом! Поэтому ты можешь доверять мне так, как я доверяю тебе. Сомнительно, конечно. Зику вот можно довериться полностью: он в нормальном состоянии не склонен к конфликтам, а к самому Эрену вообще относится как к какой-то драгоценности. Он даже с отцом идёт на контакт, и это после того чудесного детства, которое Гриша ему обеспечил. В иной ситуации Эрен назвал бы это безбожно-мерзким терпильством, но так как речь о Зике, а Зика он, вроде как, правда любит, то не «безбожно-мерзкий терпила», а «человек, который не любит конфликты». Про самого Эрена так не скажешь. Нет, довериться ему можно, но только осторожно. Он всегда может учудить что-то, причём даже не со зла, а так, случайно. Впрочем, это другая ситуация. И оценка нужна другая. — Если тебе не понравится, то мы просто остановимся, идёт? Можешь хоть стоп-слово выдумать, чтобы спокойнее было. — Нет, не нужно. Я скажу прямо, если что. — Ладно. Окей. Зик молчит некоторое время, и Эрен даёт ему возможность обдумать всё и уложить в голове. — Я соврал, кстати. — Мм? — Эрен бросает на Зика внимательный взгляд. — Насчёт чего? — Насчёт того своего препода. Мы прошли через всю больную дичь, какая только могла быть в отношениях двадцатилетнего парня и почти сорокалетнего мужика: и через вот эту хрень с “папочкой” тоже. Наверное, мне это было нужно, чтобы разобраться в себе. Хреновый, но полезный опыт. Эрен пожимает плечами, не находя подходящих слов, чтобы выразить… что? сочувствие? понимание? Можно было бы отколоть смешную шутку, чтобы Зик расслабился, но это тоже кажется неуместным. — Спасибо, что рассказал. Я… эм… Мне приятно, что ты открылся. Я ценю это. Зик поворачивает голову и ловит взгляд Эрена своим. — Можешь пошутить. Это разрядит обстановку. Нет, ну раз просят… — Меня можешь тоже папочкой называть. Зик громко фыркает. — В тот же момент, когда у меня возникнет хотя бы мысль об этом, я забуду всё, что говорил тебе раньше, и проплачу себе курс у психотерапевта. Эрен дёргает уголками губ вверх, улыбаясь, и отстраняется от стены, чтобы подлезть поближе к Зику и устроиться у него под боком. Можно считать, что они договорились, а значит время понежиться немного перед тем, как перейти к делу. *** Резкое покашливание со стороны Гриши вырывает Эрена из воспоминаний о совсем недавних событиях. — Это был единичный случай? — спрашивает отец. Эрен открывает рот, но не успевает сказать ни слова. — Нет. Мы спим вместе уже полтора года, — отвечает Зик. Прямо, чётко и честно. Эрен допускает мысль о том, что Зик готовился к этому разговору с того самого дня, когда они переспали в первый раз — прокручивал всё в голове, подбирал слова, продумывал ответы отца и свои ответы. Они шутили иногда, так, несерьёзно, что если кто-то из родителей застукает их, то они просто пожмут плечами и скажут, что, ну да, ну спим вместе, кого это вообще волнует. Конечно, как оказалось, на деле отмазаться простым “похер, отстаньте, трахаемся с кем хотим, а хотим друг с другом” не выходит. Не хочется даже пробовать. — Почему? Зик щёлкает зажигалкой. Снова закуривает. — Я думаю, я мог бы описать примерную работу механизма влечения: и с биологической, и с психологической точки зрения, но не уверен, что ты хочешь услышать именно это сейчас, — вместе со словами Зик выдыхает дым. Эрен замечает, как он неудобно опирается на тумбочку и прикрывает глаза — видимо, мутит от количества выкуренных за короткий промежуток времени сигарет. — Поэтому, пожалуйста, конкретнее. Что почему? — Почему Эрен? — отец переводит взгляд с Зика на Эрена и продолжает, обращаясь к младшему. — Почему Зик? Эрен пожимает плечами. Он всегда был довольно откровенным с родителями, но сейчас ему почему-то не хочется просвещать отца в подробности. — Нет, я могу понять, — Гриша нервным жестом трёт переносицу. — Эрен, ты ещё молод, не отдаёшь себе отчёта в своих действиях и их последствиях. Может быть, тебе кажется, что ты как-то попираешь законы мироздания тем, что… делаешь всё это с собственным братом, что это как-то выделяет тебя среди остальных. Может быть, ты даже выбрал Зика, потому что все другие варианты казались тебе слишком банальными и обыденными. За кого отец его принимает? Эрен фыркает, но молчит. — Но ты, Зик? — Что я? — отстранённо спрашивает Зик. — Неужели тебе настолько тяжело строить отношения со сверстниками, что ты решил вместо этого совратить своего младшего брата? Зик давится, закашливается, и Эрен дёргается на стуле, порываясь подняться, подойти и убедиться, что всё в порядке. Зик останавливает его коротким жестом. Смысл слов отца до Эрена пока не доходит — точнее, не полностью. — Извиняюсь? — с губ Зика срывается тяжёлый, неприятный смешок. — Совратил своего младшего брата? Вот как ты это видишь? — Как я должен видеть это? Ты старше его на десять лет, а он только-только переступил порог совершеннолетия и вряд ли вступал хоть с кем-то в настолько серьёзные отношения. Полтора года? То есть, Эрену было восемнадцать в первый раз? — Я уже был совершеннолетним, — встревает Эрен. — Это называется сделка с совестью. Ни один нормальный человек не пойдёт на такое. Эрен недовольно поджимает губы. У него есть достаточно аргументов в свою защиту и в защиту Зика, но он резко теряет их все, когда до него доходит, что именно имел в виду отец. — Погоди, — хмуро начинает Эрен, — в смысле “выбрал совратить своего младшего брата”? Что за херня? Я что, настолько плохой, что ты не рассматриваешь вариант, в котором мы сошлись как два равных партнëра? Отец устало вздыхает, будто ему не хочется тратить на всё это своё драгоценное время. Он обращает на Эрена взгляд, но в нём по-прежнему нет ни отвращения, ни злости, только странная тоска и жалость. — Я надеялся, что ты сам всё поймёшь. — Пойму что? — Эрен оглядывается на Зика, но тот пялится на отца, раздражённый и мрачный, нервно дёргает ногой и слишком сильно сжимает пальцами сигарету. Он, кажется, тоже всё понимает без лишних объяснений. — Хватит говорить загадками. Либо говорите всё прямо, либо вообще не будем ничего обсуждать. — Я думаю, Гриша имел в виду… — начинает Зик, но отец перебивает его. — Меня не так сильно травмировало то, что я увидел, Зик. Я ещё способен изъясняться сам. Зик поднимает вверх обе руки, принимая поражение. — Тогда объясни Эрену всё, а не сыпь пассивно-агрессивными фразочками. — Да-да, — подхватывает Эрен. — Мне не нравится то, что я тут один-единственный сижу в непонятках. — Всё лежит на поверхности, но я, опять же, могу понять, почему ты либо не додумался, либо просто не хотел признаваться себе в этом: Зику почти тридцать лет, Эрен, и вместо того, чтобы найти себе сверстницу или сверстника, Зик пошёл по более лёгкому пути. Он выбрал склонить к физической близости своего младшего брата. — Чего?.. Ты… так как вообще это представляешь? — Эрен сводит брови к переносице, резко вскакивает со стула и начинает наматывать круги по комнате. Зик пытается сжать его руку, чтобы оставить, но Эрен вырывается. — Тебя послушать, так я там не по своей воле, из-за психологического и физического насилия трахал своего старшего брата. Так что ли? Охренеть! Я ничего бредовее в жизни не слышал! — Эрен, прекрати мельтешить, — просит отец. Холодное спокойствие его голоса начинает медленно, но верно выводить Эрена из себя. — И не кричи. — Кто кричит? — повышая голос, спрашивает Эрен. — Я кричу? Я с тобой нормально разговариваю! Это ты… — И я тоже говорю с вами нормально. Вы оба совершеннолетние. Я не могу вам ничего запретить, но мне всё-таки хотелось бы разъяснить кое-что. Пока Эрен недовольно пыхтит, пытаясь подобрать слова, а Зик молча курит, отвернувшись, Гриша, выждав короткую паузу, продолжает: — Если ты, Зик, решил, что самая подходящая для тебя модель отношений — это ложиться под своего младшего брата, который едва ли понимает, во что вообще ввязывается, то так тому и быть. Признаться, я никогда не ждал от тебя большего. Зик, не оборачиваясь, тут же кидает: — Объясни, — в его спокойный голос, как замечает Эрен, уже прокрадывается дрожь. — Ты был слабохарактерным ребёнком, который вырос в слабохарактерного взрослого. В отличие от тебя, у Эрена хотя бы есть стержень — полагаю, именно это тебя и привлекло. В комнате снова повисает тишина, ещё более гнетущая. Зик, застывший неподвижной статуей, резко сжимает руку — щëлкает сломанная от его хватки сигарета. Эрен смотрит на отца полным негодования взглядом. Это было слишком. Нет, не так, это было не слишком, это было… нет. Это просто не нужно было произносить. Какого чёрта он вообще сказал это? Эрен морщится, сразу же догадываясь. Естественно. Стоит только вспомнить, в каком именно виде застал их отец. *** В комнате жарко и душно. Эрен облизывает сухие губы, проводит ладонью по лбу, убирая с него прилипшие пряди, и шумно выдыхает. Лежащему под ним Зику не легче, он тоже весь взмокший и раскрасневшийся, дышит тяжело и сбивчиво, смотрит на Эрена потерянным взглядом. — Я продолжаю? Зик сглатывает. Эрен следит за тем, как дëргается его кадык, как он приоткрывает рот, чтобы пробормотать: — Да, продолжай. Эрен кивает и одним движением толкается до упора. Ему чертовски хорошо сейчас, и приходится держать себя в руках, чтобы не кончить сразу же. Эрен снова замирает, давая им обоим привыкнуть — это тяжело, вообще всё, что происходит между ними сейчас — это одно сплошное "тяжело". Он должен был сразу предположить, что всё пойдёт совершенно не так, как задумывалось изначально, что его вдруг поведёт от мягкого, доверчивого взгляда Зика; от его полустонов в ответ на каждое одобрительное слово; от того, как уместно и… естественно он смотрелся на коленях с членом во рту. Зик не открывался раньше с такой стороны. Нет, Эрен замечал, конечно, иногда то, как поблëскивал у него взгляд, стоило только выдать что-то вроде «господи, ты так хорош, не останавливай». Да и, если призадуматься, за навязчивым желанием Зика доставить удовольствие, за его готовностью буквально игнорировать себя не могло не скрываться что-то… вот такое. — Эрен, — хриплый голос Зика заставляет Эрена вздрогнуть и сильнее сжать пальцами простынь, — всё в порядке, я готов, ты можешь… двигаться. Эрен слабо улыбается. — Я знаю. Но внутри тебя так хорошо, что если я сейчас начну двигаться, то сразу кончу. Зик шипит на него сквозь сжатые губы, жмурится и пытается отвернуться, но Эрен ловит пальцами его подбородок, не давая сделать этого. — Прекращай это, — просит Зик. — Зачем? — тихо спрашивает Эрен. — Я же вижу, что тебе нравится, когда я это говорю. Это сложно отрицать. У Зика стоит крепко, ещё с самого начала, с тех пор, как Эрен только прижал его к кровати. Как обычно, выдержка у него поразительная, о чём Эрен говорил уже неоднократно, тем вкрадчивым и довольным тоном, от которого у Зика, как оказалось, по-настоящему срывает крышу. — Я просто не… — пытается объясниться Зик. Он открывает глаза, смотрит на Эрена — по-прежнему потерянно, но теперь уже без примеси страха или сомнений. — Мне нравится, это правда, но я… чёрт… — Всё хорошо, продолжай, — подбадривает Эрен. Ему очень хочется продолжить, начать наконец-то двигаться, но перед этим нужно убрать последний барьер. Эрен в очередной раз мысленно стонет от отчаяния — как только сам Зик раньше умудрялся в таком положении держаться и не срываться? Ему даже пару минут сложно перетерпеть. Это всё опыт или что? Когда он тоже сможет проделывать этот трюк с «я начну тебя трахать, а потом резко остановлюсь и заставлю умолять продолжить»? — Я не чувствую себя так, словно… заслужил это. В иной ситуации Эрен сразу же сказал бы, что удовольствие — это не то, что нужно «заслужить» (если бы это было так, Эрен вообще никогда и ни с кем не трахался бы), но он уверен, что это не то, что Зик хочет услышать сейчас. Поэтому Эрен наклоняет голову, покрывает раскрасневшееся лицо быстрыми поцелуями и останавливается около губ, чтобы выдохнуть прямо в них: — Ты уже сделал так много для меня. Ты заслужил всё удовольствие, какое я могу тебе дать. Зик снова жмурится. Эрен впервые находит приятной его особую тягу к любого рода болтовне в постели — и впервые разделяет её. Если бы только понял всё раньше, перелопатил бы реддит в поисках каких-нибудь советов — Зику это хорошо даётся, он одинаково хорошо бросается и откровенно грязными фразочками, и такими же мягкими и приятными, от которых переворачивается всё внутри. Эрен косноязычный, ему как-то привычнее что-то в духе “блять, как же хорошо тебя трахать”, ну или что-то подобное. Ладно, ничего, научится. — Давай, двигайся уже, — просит Зик, сжимая крепче пальцы на плече Эрена. — Только потому что ты просишь… Нет, не только поэтому, а ещё потому что Эрену уже настолько сильно хочется нормально потрахаться, что его не остановит ни пожар, ни метеориты, ни третья мировая — если ему суждено умереть, трахая своего брата, то очень жаль, конечно, но так тому и быть. Сейчас главное только переждать, не кончить раньше времени, иначе Зик потом будет ржать над ним всю оставшуюся жизнь. Нужно просто отвлечься, не смотреть на приоткрытый в немом стоне рот, не смотреть на доверчиво подставленную шею, не смотреть на морщинки на покрытом испариной лбу. Только вот для этого нужно быть слепым. Поэтому Эрен смотрит, не может не смотреть, пожирает жадно взглядом, пока двигается — теперь ещё проще понять Зика, который всегда пялится так, что от его взгляда щёки пылают. — Быстрее, — просит Зик. Он постоянно именно просит, спрашивает, оставляет выбор (будто бы Эрен не хочет абсолютно того же). В этом что-то есть. Эрен молча кивает (ему кажется, что если он откроет рот, то начнёт скулить, как голодный пёс), сжимает пальцы на бёдрах Зика и начинает двигаться быстрее. Так хорошо, так гораздо лучше. Эрен порывисто склоняется вниз, чтобы скользнуть губами по шее, облизать солоноватую кожу. Мыслей совсем уже нет. До него долетают стоны Зика — тихие, но чувственные. Эрен не следит за собой, и он наверняка снова слишком шумный. Но дома никого, и никто не может их услышать. Эрен ведёт ладонью выше, гладит бёдра и довольно выдыхает, когда Зик, как всегда понимающий и схватывающий на лету, скрещивает ноги у него за спиной. Приятная тяжесть. Теперь можно толкаться глубже, сильнее и… — Что здесь происходит? *** Это было ужасно. Страшно, но в первую очередь стыдно — отец смотрел прямо на них, и ему с его ракурса всё было замечательно видно. Эрен понятия не имел, что делать — резко слезть с Зика, не причинив ему при этом боль, он не мог, ровно как и застыть как есть, потому что отцу открылся прекрасный обзор на его голую задницу и член, наполовину погружëнный в Зика. Пришлось решать быстро. Благо, сразу отрезвил беглый взгляд на Зика — на нём лица не было, вот уж кто точно в тот момент познал настоящий ужас. Это помогло Эрену прийти в себя: проще всего было полностью толкнуться внутрь (в конце концов, отец сам виноват, что не отвернулся, а продолжил пялиться), чтобы удобнее было держать равновесие и не свалиться, и накрыть их обоим валяющимся у стенки одеялом. Несколько минут они втроём смотрели так друг на друга, пока отец не прокашлялся, не опустил голову и не сказал, что будет ждать их в гостиной, чтобы «поговорить». Вот так все они и оказались в комнате: отец, приехавший домой по просьбе мамы (она оставила дома сумочку со всеми документами и телефоном); Зик, сразу оттолкнувший его, молча сбежавший в душ и потому стоящий сейчас у окна с мокрыми волосами и в плотно запахнутом халате; и Эрен. Эрен, который проторчал десять минут, сидя на кровати, потом надевший первые попавшиеся шмотки и так спустившийся вниз. Отец застал их в худшей из возможных ситуаций. К своему стыду, больше всего Эрен волнуется не о том, что их увидел родитель, а о том, что Зик, скорее всего, теперь точно будет ловить панику от любых намёков на нижнюю позицию. Впрочем, сейчас, на фоне сказанного отцом, меркнет вообще всё. — Я не был слабохарактерным ребëнком, — резко бросает Зик, разворачиваясь лицом к Грише. — Ты был хреновым родителем для меня. Хватит сбрасывать с себя всю ответственность за это. Я не отрицаю, что ты, может быть, правда любил и заботился об Эрене, но, господи, мне какая разница? Я говорю о себе. Отец молчит. Его взгляд, направленный на Зика, пустой и задумчивый, он будто бы хочет что-то сказать, но либо не может, либо не решается. Эрену хочется встряхнуть его: ну же, скажи, что был не прав, что хотел сказать совсем не это, что ляпнул глупость на эмоциях. — Впрочем, плевать. Это неважно. Я услышал тебя, — продолжает Зик. — Единственное, в чём ты прав: ты ничего не можешь нам запретить. Буквально… ничего. Это всё, что имеет значение. И я не вижу смысла дальше продолжать этот разговор. Зик уходит, быстро и решительно покидает комнату, и Эрен понимает, что должен последовать за ним, но не может сдвинуться с места. Он смотрит на отца. Теперь они остались только вдвоём, и у Эрена внутри какое-то мерзкое чувство, что его обманули и предали. Почему они должны ссориться друг с другом? Почему ему теперь нужно выбирать? — Не надо было это говорить, — произносит Эрен, закрывая лицо рукам. — Зачем? Ты ведь… ты ведь не считаешь так? Ты любишь его, на самом деле. Зачем… зачем продолжать всю эту вашу грызню? Отец выдыхает. На его лице впервые проступают хоть какие-то эмоции — сожаление, тоска. — Я никогда не смогу понять и принять то, что между вами происходит. Это ненормально, Эрен. Вы братья, родная кровь. Вы не должны этого делать. — Да какая… зачем ты сказал это Зику? — Я не собирался обижать или унижать его, — отец поднимает взгляд на Эрена, смотрит так, что верится, что правда не собирался. Но всё равно ведь именно это и сделал. — Но он взрослый и должен понимать, как разрушительно то, что вы делаете. Я должен был сказать это, ради вас обоих. — Это хреновое оправдание, — честно говорит Эрен. — Ты можешь найти себе кого-то лучше. Зик тоже может. Вы не должны… — Да твою ж… — Эрен стонет почти отчаянно. — Знаю я! И он знает. Только нам это нахрен не надо, получше себе кого-то искать. Мы друг друга любим. Отец устало вздыхает и качает головой. — Он твой брат, Эрен. Ты не сможешь вычеркнуть этот факт, и Зик не сможет. Вам так и придётся жить с этим. — Я буду всем говорить, что у нас одинаковые фамилии из-за того, что он мой муж, — Эрен криво ухмыляется. Гриша машет рукой. — Ваше право. Ты сам всё поймёшь потом. Зик прав: нет смысла продолжать этот разговор. Эрен осознаёт четко и ясно: отец не примет их. Никогда. Как бы он ни надрывался, как бы ни пытался объясниться, всё бесполезно. Эрену не хочется, чтобы всё было так. Ему хочется, чтобы отец обнял его и погладил по голове, уверяя, что всё в порядке, что он не сердится. Только вряд ли теперь это хоть когда-нибудь случится. — Маме расскажешь? — спрашивает Эрен тихо. Отец качает головой. — Сам расскажешь, если посчитаешь нужным. Это ваш секрет. — Спасибо. Гриша кивает. — Я ведь не враг ни тебе, ни Зику. Я хочу для вас лучшего. А это — не лучшее, даже не близко. — Мы не хотим лучшего. Ты… — Эрен заминается. Он хочет сказать, что, может быть, папа поймёт их со временем, но язык не поворачивается. — Ты вернёшься сейчас к маме? — Да. Карла ждёт меня. Эрен проходит мимо отца в сторону выхода из комнаты. Ему хочется остановиться, напроситься на объятия, но не хватает ни сил, ни решимости. Эрен кидает только сухое «удачи» и сбегает до того, как сентиментальность возьмёт над ним верх, и он разрыдается прямо у Гриши на глазах. Эрен поднимается в их с Зиком комнату. Кое-кому там точно нужна поддержка сейчас, и наверняка даже сильнее, чем самому Эрену. Зик сидит на кровати, опустив голову. Он вскидывается, заслышав шаги, и ещё до того, как открывается его рот, Эрен уже знает, что Зик хочет сказать. — Я думаю, может быть, он был пра-... Эрен пересекает комнату несколькими быстрыми шагами и затыкает Зика поцелуем. Он не хочет ничего слышать об этом. Он не хочет даже думать об этом. Отец желает им только добра, но им обоим это добро и даром не нужно. Эрену тяжело признавать это, но отец не всегда прав, и этот случай прямое подтверждение. — Похер. Я люблю тебя. Оставим всё как есть, папа пообещал не рассказывать маме. — Я не об этом. О том, что ты в самом деле ещё совсем юный, и может быть, я… — Нет. Даже не начинай. Мне скоро двадцать, тебе скоро тридцать, у нас десять лет разницы, да-да-да. Всего десять, не пятьдесят же и не сто. Всё в порядке. Я никогда не ощущал себя так, будто ты принудил меня к этому. — Просто хочу, чтобы ты знал, что если тебе захочется закончить всё это, то я не буду пытаться удержать тебя силой или отговаривать. Ты правда ещё молод, и если ты решишь, что хочешь попробовать что-то другое, то я… ну, просто приму это как данность. Эрен фыркает и опускается на корточки около кровати, чтобы лучше видеть лицо Зика. Ему не нравится, как звучит это “если ты решишь попробовать что-то другое”. Появляется ощущение, будто они оба, и отец, и Зик, видят в нём человека, который не способен на длительные и серьёзные привязанности. — А как же там, ну, бороться за любовь или пытаться сохранить отношения? — подтрунивает Эрен осторожно. — Я, пожалуй, лучше сохраню время и нервы. — Лучше сохрани их сейчас и прекрати думать об этом. Между нами ничего не изменится, — Эрен тянется вперёд, чтобы сжать Зика в объятиях. Тот роняет голову ему на плечо и, по ощущениям, облегчённо выдыхает — как обычно, промолчал, но только этих слов и ждал. — И не обижайся на папу, хорошо? Он не хотел тебя оскорбить, ляпнул, наверное, не подумав, на эмоциях. — Мудак он тупой, — бормочет Зик совсем тихо. — А? — переспрашивает Эрен, не расслышав. — Не обижаюсь, говорю. Я знаю, что Гриша не со зла. Но мне нужно остыть, и ему тоже нужно остыть. Нам вообще всем надо остыть. — Ты для этого вещи все раскидал? — Эрен оглядывает беглым взглядом комнату — Зик был здесь один всего пару минут, но успел зачем-то вытащить из шкафа часть своих вещей. — Успокаивался так? — Нет. Сейчас он уедет, а потом я соберусь и свалю тоже отсюда. Эрен отстраняется и смотрит на Зика с недоумением. — Куда это? — На ночь, наверное, к Пик, если она там одна. Потом туда, — Зик делает неопределённый жест рукой, — к себе. — “Туда, к себе” — это в ту самую квартиру, которая досталась тебе по наследству и в которую ты из-за этого даже заходить без слёз не можешь? — уточняет Эрен. — Ну всё, обвинения в сентиментальности посыпались. — Да я не… там же даже кровати нет, один матрас? Надо её, наверное, сначала в порядок привести, а потом уже переселяться. А так спонтанно… — Всё в порядке, — заверяет Зик. — Матрас — это же лучше, чем на полу спать. — Но хуже, чем на кровати, в тёплом и комфортном доме, из которого тебя никто не выгонял, независимо от того, что ты там себе успел надумать. Не глупи. Зачем? — Не хочу я здесь оставаться, вот зачем. Давно пора было, но я всё оттягивал. Эрен хмурится. Мысль о том, что Зик уедет, оставит его здесь, наедине с мрачным отцом, ставшим невольным хранителем их секрета, и ничего не подозревающей мамой, которая наверняка быстро почувствует, что что-то не так, вызывает лёгкую панику. Что он делать-то будет? Да и расселяться совсем не хочется. Когда вообще видеться теперь? Нет, отдельная жилплощадь, в которой за ними не будут следить родители — это хорошо, но… — Успокойся, не загоняйся слишком из-за этого, — произносит успокаивающе Зик. — Ты же всегда можешь приехать ко мне, остаться на ночь. Между нами ничего не изменится, сам ведь так сказал. — Сегодня дома останься хотя бы. Зачем подружку твою тревожить? Я тебе помогу вещи нормально собрать, а завтра отвезём всё вдвоём. Эрен кладёт голову Зику на колени, смотрит на него снизу вверх печальным взглядом. В душе теплится надежда на то, что за вечер Зик передумает, придёт в себя и поймёт, что такие решения не принимаются вот так, сходу. Переехать уже, конечно, вряд ли передумает, но, может, хоть отложит это решение на время. — Не хочу пересекаться с Гришей и Карлой, — Зик кладёт ладонь Эрену на голову, гладит по волосам. — Объясняться придётся, выдумывать оправдания. Не хочу всего этого. — Уедем до их возвращения, утром. Ладно? Пожалуйста, давай. Всё равно тут за пару часов не управишься, нужно долго возиться со всеми вещами. Да и придётся, рано или поздно, объясниться с мамой — не увезёшь же за один раз всё, ещё вернёшься сюда. Зик заминается, задумавшись. Эрен, пользуясь возможностью, дёргает брата за руку и заставляет опустить взгляд, чтобы посмотрел на его грустную мордашку и окончательно передумал уезжать куда-то сегодня. Даже если Зик не передумает сваливать прямо завтра, Эрен хотя бы сможет напроситься и уехать вместе с ним, чтобы тоже не пересекаться с родителями и, особенно, с отцом, который вряд ли теперь сможет смотреть на него как прежде. Выходные безнадёжно испорчены. Теперь нужно постараться не испортить их отношения. Эрен вздыхает и прикрывает глаза, немного успокоившийся благодаря прикосновениям ладони Зика к волосам. В конце концов, не всё так плохо. Он ведь может напроситься к Зику на ночь и задержаться на недельку. Эрен помнит ту квартиру, она довольно уютная, пусть и пустая (они вдвоём вытащили оттуда кучу старой мебели, в том числе нормальную кровать). Матрас на полу — это тоже хорошо, да и без матраса Эрен тоже остался бы. И вообще главное не где, а с кем. И что бы отец ни говорил, Эрен хочет с Зиком.