Дельфины (не) полетели

— Мне жаль, — и то, с каким воодушевленным видом Реки приматывает к его коленке третий за сегодня — яркий, дурацкий, совершенно в стиле Реки — пластырь, становится ясно — ему совершенно не жаль. А ведь это, между прочим, по его вине Ланга теперь травмирован (читать: «инвалид» — читать: «человек с особыми потребностями», впрочем), и в лето входит с синяком посреди ноги под ярко-синим глупым пластырем в стиле ретро и Реки. Ретро-Реки. Ланга улыбается и, так же сидя на прохладной от утренней росы траве, нащупывает в зарослях около скейт-парка (пародии, неудачной, к слову, на настоящие скейт-парки) ледяную круглую банку. Пшик. — Холодная, сладкая и химозно-приторная, — делится Ланга, с легкостью осушив половину банки сразу и болтая остатками на дне. — Как будто чупа-чупс растворили в воде и добавили… э… еще один чупа-чупс? Ладно, я не то чтобы ценитель. — В каком соотношении вода к чупа-чупсам? — веселится Реки, убирая опустевшую упаковку пластырей и початую баночку перекиси водорода (и Ланга почти уверен, что на эти вещи первой необходимости денег уходит куда больше, чем на еду). — Или чупа-чупсы к воде? — Уйди, — Ланга машет руками — рукой, свободной от баночки — в воздухе, будто отгоняя надоедливую мошку. — Мне тяжело думать о составе этой штуки, когда ты рядом. Это невозможно. — Первый начал, — Реки беззаботно пожимает плечами, улыбаясь по-летнему солнечно, и выхватывает у Ланги газировку, вытряхивая последние капельки себе на язык и зажмуриваясь, сладко причмокивая. Дегустатор из Реки великолепный — как, впрочем, и все остальное в Реки великолепно, но Ланга предпочитает не думать об этом днями напролет. У него плохо получается, и это удручающе по-гейски, но делать с этим никто ничего не собирается. — Вкусно, Ланга, ты слишком придирчивый. — Я — ценитель, — заявляет Ланга и чешет заклеенную пластырем коленку. — У меня тонкий нюх и высокий вкус. И эта штука похожа на сладкую мо… — Фу, — обрывает его Реки и смешно морщится, с хрустом сминая несчастную газировку. — Фу, Ланга, фу! Джо с Черри дурно на тебя влияют. Плохо на тебя влияют, да, и это не моя вина. Совершенно. Я наоборот приобщаю тебя к прекрасному. «К себе», — думает Ланга, а вслух замечает что-то насчет дешевой, воняющей газировки и получает смятой баночкой между бровей. По-дружески, конечно, а у Ланги теперь второе боевое ранение, и все — по вине Реки. Теперь он будет ходить с синяком посреди лба и страдальчески сведенными бровями. — Больно, — констатирует он и театрально закатывает глаза, наблюдая за тем, как мгновенно лицо Реки с добродушно-беззаботного меняется на взволнованное, виноватое и очень-очень сердитое на синяк у Ланги на лбу. — Как же ты будешь спасать меня, Брут? — У меня нет ножа, — буркает Реки, извлекая привычные пластыри. — И ты не Цезарь, — и добавляет виновато, потупив в лоснящуюся на солнце траву полный сожаления взгляд. — Ну прости, пожалуйста, я случайно. — Прощу, если поцелуешь в лобик, — Ланга с серьезным, непроницаемо-серьезным лицом ставит глупый ультиматум, потому что терять все равно нечего, а день сегодня восхитительно-солнечный. — Мама так делает. — Мама делает? — Реки удивленно — так, как умеет только он, единственный-неповторимый, и никто другой — складывает брови смешным недоумевающим домиком. — Но ведь… — Я жду, — Ланга вздыхает, глазами указывая на собственный лоб, и на автомате пинает смятую липкую баночку, зарытую в ярко-зеленую траву. — Нельзя оставлять избиения без последствий. — Нельзя, — соглашается Реки и, забывая про уже извлеченные на свет пластыри, послушно тянется губами к пострадавшему месту на Ланге, целомудренно прикрывая глаза. Реки пахнет лучше — гораздо лучше чупа-чупсовой газировки: так же сладко, но не приторно, и как будто бы ягодами — клубникой. Ланга обожает клубнику, обожает Реки и обожает влажный прохладный поцелуй ко лбу в такую удушающе-жаркую жару, и это покруче любой незаметной тавтологии, и Ланга — вовсе не филолог. Он скейтер, школьник и до одури влюбленный в лучшего друга идиот — ему простительно. Реки аккуратно отстраняется, распахивает глаза обратно и неловко улыбается: — Не болит? — Болит, — признается Ланга. — Но гораздо меньше. Ты почти искупил свою вину и я почти тебя прощаю. — Почти — это как? — настораживается Реки. — С какой стороны? — Не знаю, — Ланга неожиданно смущается и краснеет. Чуть-чуть, незаметно, но все равно смешно — можно списать на жару. — У тебя муха в волосах. Никакой мухи в волосах у Реки, разумеется, нет, но Ланга зарывается в них ладонью, пропускает через пальцы рыжие пряди и наслаждается жизнью, пока Реки рядом вертится в поисках мухи — фантомной, несуществующей, но Ланга все равно ей благодарен. — Улетела? — рука Ланги все еще у Реки в волосах, и обоих это полностью устраивает. Реки успешно делает вид, что не видит полного отсутствия мухи, как не замечает Лангу и его любовь к прикосновениям, близкую к зависимости. — Бж-бж. Ланга смеется, потому что любит Реки. — Если бы ты курил, — Реки, подложив руки под голову, задумчиво ложится спиной прямо на траву, головой опасно близко к расположившимся тут же скейтам, и закидывает ногу на ногу, уставившись в почти безоблачно-чистое небо. — То какие сигареты? — С кнопкой, — уверенно отвечает Ланга, хотя в сигаретах не разбирается совершенно. — И ягодные. А лучше с двумя кнопками. Чтобы побольше ягод. А существуют сигареты с тремя кнопками? — Не знаю, — Реки сверху кажется божественным ликом в ореоле рыжеватого свечения мягких, смешавшихся с травой, прядей. — Может быть. Хотя, мне кажется, глупо тратить столько кнопок на одну сигарету. Или одну сигарету на столько кнопок? Это математика или физика? — Это идиотизм, — вздыхает Ланга и от нечего делать выдергивает тонкую хрупкую травинку из миллиона ее собратьев. — Ты, Реки, совершенно не умеешь рассуждать о всяких глупостях. — Может быть, — добродушно надувается Реки. — Я делаю это настолько профессионально, что ты просто не дотягиваешь до моего уровня глупостей? Мои глупости для тебя слишком умные, вот и все. — Да, — соглашается Ланга, потому что с Реки спорить очень лень. — Это очень логично, Реки, очень. Как думаешь: Черри и Джо встречаются? — Нет, — Реки легко морщится. — С чего такие мысли? Они же терпеть друг друга не могут! — А по-моему, они просто делают вид, — Ланга задумчиво перебирает травинку ловкими длинными пальцами и не замечает, как Реки снизу почти терроризирует его глазами. — Просто они глупые. Глупее наших глупостей. И каждый себе на уме. — Может, мы просто их не знаем, — Реки внезапно соглашается, будто у него тоже совершенно нет сил спорить с Лангой. — А почему дельфины не летают? У них же плавники — как крылья. — Потому что они рыбы, — Ланге такой ответ кажется незаконченным, и он спешит добавить. — Или, может быть, они просто не хотят. Им хорошо в воде — зачем подниматься наверх? Будет странно, если рыбы вдруг захотят летать. — Дельфины — млекопитающие, — лениво поправляет Реки. — Поэтому я спросил. Птицы ведь тоже млекопитающие — они летают. И дельфины млекопитающие — почему бы им не научиться летать? — Не знаю, Реки, — Ланга падает в траву рядом с ним и поворачивает голову так, что их лица оказываются близко-близко. — Я не знаю. Как думаешь, что будет с миром, если я тебя поцелую? Он рухнет? — Если в щеку — то нет, наверное, — Реки даже не собирается смущаться, только шире распахивает глаза. — В щеку — не считается. Это как будто я наклею тебе пластырь. Мы ведь не президенты и не правительство. И не великие актеры. И скейтеры мы пока что, к сожалению, тоже не особо великие. Никому не будет дела, если ты меня поцелуешь в щеку. Всем будет все равно. — А если не в щеку? — допытывается Ланга, стараясь не улыбаться. — Если в ухо, например? Это ведь, по сути, то же самое. Или в родинку под скулой? — Не знаю, — вздыхает Реки, но не отворачивается на спину, будто ждет чего-то. — Какой смысл гадать? Ты же не телепат. И не менталист. А менталист и телепат — это одно и то же? — Вроде, — подтверждает Ланга, хотя понятия не имеет, что такое — менталист. — Ну это же логично. А в губы? Какая разница: щека, ухо, скула или губы? Одно и то же, правда? — Перестань у меня спрашивать, — Реки делает возмущенный вид, хотя глаза у него бесстыдно улыбаются. — Знаешь, что делают люди, если им очень-очень интересно? — Проверяют? — Да, — Реки улыбается теперь не только глазами. — Ты такой умный, Ланга. Ланга аккуратно сцеловывает солнечную улыбку, чуть приподнимаясь на локте. Совсем по-детски, нежно, едва касаясь губ губами. Реки не отстраняется, только прикрывает глаза и старается отвечать: так же неумело, глупо и смазано — лучше всех на свете. — Мир не рухнул? — интересуется Ланга, как только кончается воздух в легких и приходится отстранится, падая на то же место — вплотную к Реки. — И дельфины не полетели? — Не полетели, — голос Реки звучит самую малость разочарованно. — Как думаешь, а если ты станешь самым великим скейтером и поцелуешь меня снова — они полетят? — Может быть, — Ланга легко касается пальцами его футболки, только чтобы занять руки. — А мы проверим? — Проверим, наверное, — Реки смеется, но тут же останавливается и совершенно серьезно смотрит на Лангу большими, полными веселья глазами. — Тогда прямо сейчас ты награждаешься статусом самого великого скейтера — идет? И Ланга снова, совершенно легально, мягко целует Реки — самого лучшего на свете. Мир, может быть, не рухнет ни сегодня, ни завтра, и (к счастью ли, к несчастью) — дельфины вряд ли захотят летать. Зато у них есть лето, пластыри, скейт и много-много времени.