Грязь

      Он помнил это. Он бы никому не стал рассказывать, почему убил ту свинью. Хотя, кого это волновало? Разве ему нужна была причина для убийства раньше? Они сказали, что на этот раз причина была нужна. После того, как его осудили – это убийство было раскритиковано, оно было "неприемлемо", некоторые даже говорили "дерзко". "Жестоко"... Это было единственное убийство, за которое его попытались привлечь к ответственности. О, иногда он снова вспоминает её. Ничего в ней особенного не было, он даже не мог сказать точно, зачем ходил к ней. Кажется, если он не ошибался, её продал муж. Или, быть может, проиграл. Один чёрт – она стала проституткой. Она была слаба характером, она была пассивна и покорна – его это каждый раз до странного остро ранило. Каждый раз, глядя на неё, он чувствовал будто его внутренние органы сжимает жестокая рука. Он не предлагал ей сбежать. Зачем? Он её не любил. Да и брать на себя ответственность было не с руки – не ему, ставшему "тайным" палачом принцессы. Учитывая теперешние тенденции – принцессы и её фаворита. Устранял всех её врагов – это давало определённые выгоды – своих врагов он устранял, не опасаясь закона. Единственным его законом была жестокая случайность. Вчера его оскорбил стражник – сегодня стражник лишился языка. Никто ему и слова не сказал. Ещё с тех пор, как его в раннем возрасте приставили служить юной принцессе – они были почти ровесниками - его не ругали за жестокость. Он был безродным ублюдком, она – особой голубых кровей, чья мать была в глубокой опале. Они спелись, как две ядовитые маленькие змейки, ещё слабыми клыками пытаясь защищать друг друга. Но они были слишком малы, любой мог наступить на них. Они выросли, и он стал холодным стилетом в её рукаве, кубком с ядом, её отравленной стрелой. Яды они оба очень любили. А ещё любили древние проклятия. Она баловала своего слугу редчайшими фолиантами, лишь бы он мог послужить ей ещё лучше. Он был талантлив, необычайно талантлив во всём, что касалось тёмной магии. Но безродный ублюдок так и оставался безродным ублюдком, в какие ты одежды его не ряди. Он прекрасно справлялся с грязной работёнкой, но жить в императорском дворе, в который смогла в итоге выбраться из отдалённого имения нелюбимая дочь, ему было тесно. Первое время его забавляли слуги, веселило, как кривятся чиновники, глядя на него. Но потом это начало раздражать. Он ненавидел, когда люди начинали лебезить и унижаться перед ним, хоть это и порядком его веселило. А в чужих глазах он ловил или страх, или презрение, бывало и отвращение, или всё это вместе, неизменно скрытое маской вежливости или мнимого дружелюбия. Но она, эта бесхребетная проститутка, смотрела на него не так. Она не лебезила, не унижалась, но та покорность, с которой она принимала свою судьбу, заставляла волосы вставать дыбом. И она смотрела на него как на обычного человека, такого же, как и все остальные. Не боялась – обречённо принимала всё, что он мог ей дать. И вместо того, чтобы взять её, разложить на этой грязной постели, пропитанной сильным запахом благовоний и секса, он предложил ей рассказать какую-нибудь из самых глупых сказок, что она слышала в своей жизни. Что-то, что она сама считала бы самой глупой сказкой. И она рассказала ему о свободе и справедливости. Да, в ней не было совсем ничего особенного – внешность была заурядной, характер - блёклым, дух – слабым. Но эта покорная обречённость в некотором смысле даже завораживала. Иногда, в те моменты, когда ему хотелось выломать себе рёбра, чтобы не чувствовать того непонятного, что вгрызалось в его плоть особенно тёмными ночами, он приходил к ней. «Ублюдок» и «проститутка» - принцесса много раз зубоскалила на этот счёт. Да он и сам бы посмеялся, но почему-то не очень хотелось. Его забавлял чужой страх, он хохотал и бахвалился, когда становилось страшно самому, он скалился и издевался над этими напыщенными людишками, что давным-давно вытирали о него и его хозяйку ноги, а теперь кланялись в пол. Но впервые за очень долгое время смеяться ему больше не хотелось. Конечно. Конечно, он помнил. Помнил теперь, как будто всё ещё стоял в той подворотне. Как будто всё ещё смотрел в ту канаву, и впервые в жизни, кажется всё-таки плакал. Да, он никогда и никому не сказал бы, за что убил ту высокородную свинью, за что приготовил для него парализующий яд, за что ломал и ломал кости в его теле, за что он утопил его в канаве за городом. Закрывая глаза, он всё ещё видел пустые окровавленные глазницы, переломанные белые руки, синяки и ожоги на обнажённых бёдрах и перерезанное горло. Она была покорной и слабохарактерной, а он был ублюдком, боящимся ответственности.