Chats souris

Небо тёмное. Оно тяжёлое и навевает неизвестную смуту. Витражное окно всё в каплях проливного дождя, и один серый человек наблюдает за этим танцем меланхолии. Эзоп и сам похож на тучи. Он серый, абсолютно весь, даже внутри. В особняке горит свет, окна ярко выявляют это, тёплым, жёлтым свечением. «О каких играх в «кошки мышки» может идти речь в такой ливень?» — всё вторили голоса из зала. Капли барабанили по окнам, создавая сильный шум, который сливался с громкими разговорами из гостиной и кухни. Сожители были надоедливыми и назойливыми, как и всегда, тревожа драгоценный покой. Бальзамировщик наблюдал за высокой фигурой фотографа, пытавшегося заснять лучший кадр и не намокнуть под холодными каплями. Эзоп Карла могло бы это развеселить, такая чопорность и манерность, его всегда веселили повадки знатных людей, но об этом никто не узнает. Серый взор продолжал бы быть прикованным к графу Дезолье, если бы не резкая встреча с глубокими голубыми глазами, почти живыми, хотя «жертва» привыкла видеть две чёрные впадины, будто у фарфоровой куклы пропали стекляшки из глазниц. Эзопа будоражила такая смена взгляда охотника. В его искажённый и, слишком резко говоря, больной разум приходила идея: попробовать сделать из фарфоровой куклы настоящего графа Дезолье, который показывает своё обличие лишь в застывшем сером мире. Таком же сером как Эзоп Карл. И «жертва» очень хорошо запомнила живое лицо фотографа, увиденное однажды. Но сейчас, бальзамировщик не смог продержать зрительный контакт и быстро отошёл от окна, зашторивая его тёмной бархатной тканью. Высокий силуэт исчез из окна, как наваждение, личное, только для фотографа. Парень преуспевал в слежке за своими со жильцами, но не за охотниками, они будто видели на себе взгляд пары глаз. Может граф, и не понял чей заинтересованный взгляд сумел поймать и завоевать на малое время. Дезолье собирался уходить из сада. Он поймает кадр весеннего дождя в следующий раз. Сейчас же он рад поймать только искру серых радужек. Джозеф прекрасно знает в какую игру играет, и выигрывает. Может потому что его оппонент не знает правил… Граф ловко ловил «мышку» в свои лапы и смотрел на неё, да хоть часами, не моргая. Мог, поддразнивая, разевать пасть и клацать зубами возле хвостика жертвы. Но она даже не рыпалась. Она что, и вовсе равнодушна? А тёмное небо только мрачнело, не собираясь светлеть и вовсе. Для кого-то сейчас начинается игра, в такую погоду. Даже несмотря на множественные восклицания про отвратительную погоду. Но Эзоп тоже раньше был на подобной. Бежать по лужам и чавкающей грязи, зная, что охотник это услышит, додавало только паники. Но если затаиться, шум дождя скроет твоё запыхавшееся дыхание, будто он сжалился над тобой и укрыл в холодных объятиях. Костры не горели, так что маяками для убегающих были шифровальные машинки. Но будто охотники такие тупые и не знают элементарных вещей. Тогда они еле вытащили ничью. Эзоп опустил взор на недописанный лист записной книжки. Он выкладывал свои эмоции и чувства на листок. Жалкие бумажки верно хранили самое сокровенное для бальзамировщика, то, что он не сможет проявить при взоре глумливых, живых, искрящихся глаз. В последний раз приоткрыв штору, серые «стекляшки» не увидели грациозный силуэт графа. Рука в перчатке опустила ткань, вместе с этим, и отпуская мысли об охотнике. В любом случае никто и никогда об этом не узнает.