Взлёты и падения

Его расписание всегда было довольно хаотичным и склонным к изменениям в последний момент, несмотря на кажущуюся упорядоченность и методичность, такую характерную немецкой культуре. Иногда его планы нарушались внезапными прорывами в делах, иногда наоборот застоем, а иногда его шефу взбредало в голову устроить секретное совещание не в своём кабинете, а на футбольном матче или в баре, обычно прослушиваемом гестапо. После такого вечера в баре Штирлиц сейчас и был за рулём, с черепашьей скоростью проползая по ночным улицам Берлина по направлению к своему дому. Думалось о том, как красиво горят фонари и как хорошо шуршит листва, а главное — над головой не гудело никаких самолётов. Повезло. Хотя надолго ли? Штирлиц, как и обычно, свернул на третьем повороте, который вёл на шоссе, как вдруг вздрогнул от внезапного голоса с соседнего сиденья. — Кхм, Штирлиц, мне кажется, вы проехали мой поворот. Забыл. Он забыл, что обязался довезти бригадефюрера Шелленберга до его места проживания, поскольку тот отпустил своего водителя, а такси служащие шестого отделения РСХА избегали по ясным причинам. Так, тогда ему надо развернуться. Где ему развернуться, чтобы случайно не устроить аварию, да ещё и подшофе? — Вы забыли, что ли? Просто Шелленберг слишком долго сидел и молчал, не шевелясь и смотря в окно. Если бы не это, Штирлиц бы поехал другим путем, чем ему придётся ехать сейчас. — Ладно, не стоит, переночую у вас. У вас же есть диван какой-нибудь? Штирлиц наконец бросил взгляд на говорящего, тут же потом вернувшись вниманием к дороге. Шелленберг говорил довольно устало, скучающе смотрел вперёд, подперев щеку рукой, и, скорее всего, ему уже до смерти надоело сидеть в машине. — Есть один. Не очень мягкий. — Это сейчас не принци... — Шелленберг поморщился, запнувшись в слове, — не принципиально. Голова была тяжёлая. К счастью, оставалось всего ничего проехать, по шоссе и уже завернуть к дому. Ключи в руку ложились знакомо и движения были почти автоматическими, и Штирлицу не пришлось устраивать неловкую сцену с тем, как он не мог попасть в скважину замка. — Хорошо у вас. Скромно. Если бы Штирлиц был менее пьян, возможно, он бы расщедрился хотя бы на вежливый ответ. Однако, когда он был пьян, он наоборот замыкался в себе и по большей части молчал, предпочитая думать, чем говорить, — тогда, правда, мысли были особенно громкими. Но главное, что он не болтал лишнего — для разведчика не может быть ничего лучше. Шелленберг, не дожидаясь хозяина дома, уже зашел в гостиную, плюхаясь на диван и закрывая глаза. Штирлиц, помучавшись с ботинками, задержался, да ещё и закрывал все двери на замки. — Я закурю? — Пожалуйста. И курил он всегда американские сигареты. Camel. Видеть шефа в своём доме было непривычно, а ещё — тревожно. Конечно, Штирлиц в любой момент был готов к обыску, но... Но это Вальтер Шелленберг. Он умнее всех цепных собак гестапо вместе взятых. Пускать его к себе было рискованно. — Не хотите воды? — Если можно. "Сейчас я мог бы его отравить", — отстранённо подумал Штирлиц, наливая из графина воды в стакан. "Подсыпать яд, потом избавиться от тела. Правда, потом только исчезать, чтобы никакого Штирлица больше не было, чтобы он как сквозь землю провалился. Я не буду этого делать. Не хочу." — Спасибо, Отто, — Шелленберг принял стакан из его рук, лениво улыбаясь с привычным прищуром. Потом подносит стакан к губам, всё так же пристально смотря на Штирлица, отпивает, глотает. Ничего. — Не стойте, садитесь, что застыли, вы же в собственном доме, а я тут лишь гость. Штирлиц моргает, избавляясь от секундного наваждения, и садится рядом на диван, пока Шелленберг пододвигает к себе пепельницу с другого края стола. — Кстати, что вы курите? "Выгодные", сухумские, одиннадцать копеек. — Троммлер. — Не цените вы себя. Вы заслуживаете лучшего. Штирлиц ничего не ответил, лишь наблюдая за чужими затяжками и дымом, поднимающимся к потолку. — Хотите? — Шелленберг встряхнул свою пачку так, чтобы одна из сигарет досталась без труда. — Нет, спасибо. — А на раз? — и он уже протягивает свою наполовину скуренную. — Нет, спасибо. — Отто, не упрямьтесь. Вы же знаете, чем это закончится, — сказал Шелленберг, затянувшись, а потом чуть придвинувшись и выдыхая дым ровно ему в лицо. А табак всё же лучше, и правда. — Знаю. Продлеваю вам удовольствие. Если он и был у кого-то "под колпаком", то только у Шелленберга. Взял сигарету из его рук, затянулся, чувствуя на себе внимательный, чрезмерно внимательный взгляд, выдохнул. — И правда хороши. — Вот вы и умница. Оставить вам пачку? — Не хочу вас стеснять. — Умница, да с характером. За это вы и... Шелленберг внезапно умолк, не договорив фразы. А потом со вздохом сел чуть удобнее, опираясь спиной на подлокотник, скинул щегольские туфли и закинул ноги на диван, а заодно — и на Штирлица. У него были по-женски аккуратные щиколотки под смятыми штанинами. Не задумавшись, Штирлиц положил на них руку, проводя большим пальцем по костяшкам. Потом, правда, сообразил, что делает, и руку убрал, поднимая глаза. Шелленберг смотрел на него в упор с некоторой отстранённой заинтересованностью, как учёные наблюдают за опытами. — Нравится? — тот достал ещё одну сигарету, чиркнул спичкой, поджигая, и снова закурил. — Не думаю, что мне стоит отвечать на этот вопрос. — Не думаю, что нам стоит напиваться накануне работы, но, как видите, мы здесь. "Мы здесь." В его доме, с Шелленбергом, лежащим у него на диване с сигаретой, под гнётом дурманящего коньяка, размазывающего внимание. Они здесь. — Мне вот интересно, который год мы с вами выпиваем вместе, а я так ни разу и не видел вас потерявшим голову от алкоголя. — Вы меня хотите споить? — Может быть и нет, но лимит узнать хотелось бы. Любопытство. Оно у Вальтера было совершенно неуёмным, почти детским. — Скажем, если бы я выпил ещё стопок пять, мне бы стало нехорошо, — он опустил взгляд, противясь желанию снова дотронуться до чужой кожи. — У вас дома есть коньяк? О нет. — Отто, вы слишком долго молчите. Это означает, что он у вас есть, — и в голосе слышится эта победная улыбка, — доставайте. — Уважаемый бригаденфюрер, вы лучше всех знаете, во сколько мне надо завтра быть на работе... — Не беспокойтесь, я всё улажу. Что ж, выбора у него не было. Конечно, за сегодня он уже достаточно уступал Шелленбергу, позволяя ему творить многое, но, с другой стороны, это всё влияло на отношение к нему. А хорошее отношение начальства дорогого стоит. Он не хотел думать о том, что на самом деле он в принципе был не против. Шелленберг позволил ему встать, снова принимая хоть относительно, но вертикальное положение, он дошёл до шкафа, достал оттуда бутылку коньяка, открытую и выпитую на четверть, и две стеклянных стопки, после чего вернулся к столу. — Будьте добры, — Шелленберг предоставлял его самому себе, предпочитая наблюдать. Штирлиц налил себе сам ровной рукой, выдохнул, выпил первую стопку махом. Это раз. Проделал то же самое, выпил снова. Это два. На третьей стопке подряд рука дрогнула, но на стол не упало ни капли. Это три. Это четыре. — Не торопитесь, тише, тише. Придерживает за запястье, впился глазами в его лицо, чуть ли не с восторгом. Это точно было лишним. Его повело. Какая это ужасная, просто кошмарная идея. Ещё и он. — Отто, вы в порядке? Нет, он не в порядке. Но это было четыре стопки, а он говорил про пять. — Нет, нет, даже не думайте, я всё понял, и больше вам пить не надо. Бутылку из его руки забрали, отставляя подальше. Ладно. Тело начало ныть, как у него бывало от того, что слушаться не хотело, а глаза были неприятно сухие. Он попытался их потереть. — Все-таки вы забавный человек, кому-то алкоголь язык развязывает, а вы наоборот молчите даже ещё упорнее, чем на трезвую голову. Речь казалась уже не речью, а каким-то воркованием, и он бросил взгляд на Шелленберга, который уже придерживал его за плечо. — Ну ничего, ничего, вы так трагично на меня смотрите, Отто, будто я умирать собрался, что вы так... Ещё одной смерти ему не хватало. — Понял, молчу. Понял он. С два чёрта он что-то понял. А Шелленберг действительно понял — Штирлиц хоть и не разговаривал пьяным, но его мимика говорила так красноречиво, что никаких слов и не надо было. И по мимике они уже давно были не на вы, а на ты. А у Макса Отто фон Штирлица от тоски встал ком в горле. Ну, или от алкоголя, но тут уже никто не разберёт. — Подите сюда. Положив руку ему на шею, Вальтер склонил его голову к себе, целуя в лоб. Так покойников целуют. А я давно покойник. Два раза уже как. — Всё, всё. Простите меня, мой дорогой Отто, такого не повторится, впредь я настаивать не буду. Чёрт с тобой. Штирлиц тяжело вздохнул, а потом уронил голову на чужое плечо рядом, закрывая глаза. — Отто, вы умница и всё у вас хорошо. Какая ложь. Гладят по волосам, да не гладят, а, скорее, треплют с какой-то жуткой щемящей лаской. Ему надо бы добраться до спальни, но сил уже нет, всё вытянул этот коньяк французский. — Не вставайте. И он не встаёт.