Я буду ждать тебя в саду

Он часто водил меня в свой сад. Нигде больше я не чувствовал себя настолько же спокойным и защищённым как там. У него был небольшой служебный особняк на окраине города. Мы бывали там редко, особенно за последний служебный год. Раньше, когда между миссиями у нас были недельные увольнительные, я мог часами на пролёт сидеть в самой глубине сада под сиреневым деревом. Оно так красиво цвело весной… Иногда мы прогуливались там вместе, пили чай в беседке, а рядом с этой беседкой стояло несколько жасминовых деревьев, которые тоже ослепительно цвели каждую весну. Ещё вспоминаю, как он придерживал меня за плечи. Он был значительно выше меня. Иной раз, идем к дому, я чуть впереди, а он за мной, а когда подходили к двери, я останавливался, а он аккуратно брал меня за плечи и обходил, что-бы зайти в дом. Каменная дорожка сада была узкой и ему не хотелось топтать газон. К тому же, как он однажды сказал, это неплохой повод ко мне прикоснуться. В самом доме я бывал намного реже чем в саду, за исключением тех дней, когда я оставался там на ночь. В обычное-же время, он почти никогда не пускал меня туда. Он стыдился бардака. Поскольку дома он бывал редко, а если и бывал то либо со мной, либо в конец обессилевший, на уборку не было ни сил, ни времени. Уж не знаю каким нежным цветочком он меня считал, раз думал, что я упаду в обморок при виде пыли на его подоконниках. Смешил меня каждый раз… Мне убираться он не позволял никогда, а у самого не было времени. Он только изредка протирал пыль, когда я оставался у него на ночь. Впрочем в пыли и был весь бардак. Вещей у него было немного и они всегда были аккуратно сложены в шкафу. Помню, однажды проснулся у него утром, а дома никого нет. Видно он отошёл куда-то на время и оставил меня одного. Я не упустил возможности немного прибраться, но, чёрт его побери, ни одной швабры или тряпки, даже старого платка. В прачечной не было даже метлы. Как он тут жил непонятно… Было грустно видеть красивый интерьер, дубовую мебель, кленовый паркет, и его дорогущие шёлковые шторы покрытые тонким слоем серой пыли. Не то что-бы он был нечистоплотным, просто ему было не до уборки. Как я уже сказал, в свободное время он либо спал, либо был со мной. Иногда ещё читал. Книги всегда были разными, он редко дочитывал их до конца. За все время я видел у него в руках около двадцати разных книг, но готов поспорить, ни одну из них он не дочитывал до конца. Как он сам говорил, он либо разочаровывался в сюжете или героях, либо просто терял интерес. Я тоже в свободное время иногда читал. Я не так уж сильно люблю книги, меня утомляет чтение, к слову, так же, как и письмо. Но если он советовал мне что-то прочесть или просил что-то написать, я делал это и всегда получал огромное удовольствие. До сих пор помню, как я сидел в его цветущем саду и просто смотрел в небо, а он вдруг подошёл ко мне сзади и сел рядом. Затем он нежно, по отцовски, приобнял меня и передал мне небольшую книгу в синем переплёте. — Почитаем вместе? Знаю, ты это не любишь, но я так хочу начать следующую главу с тобой… Я никогда ему не отказывал. Чтобы он мне ни сказал, о чём бы ни попросил, я всегда исполнял его указания с особым удовольствием. Однажды, под новый год, он подарил мне шёлковое жабо с каменной брошкой в середине. Я безмерно любил его, но носил редко. Только при особых случаях и то не всех. Я очень боялся его порвать или запачкать. Это была моя самая дорогая вещь. Когда мы уходили на службу я снимал с жабо каменную брошь и носил в кармане. Она придавала мне сил. Никто не был ко мне так добр как он. Сначала, когда мы только познакомились, я был еще щеглом и он казался мне надутым индюком, этаким самовлюблённым ублюдком, но очень скоро я отказался от своих мыслей. Тогда из всей группы только я один вернулся живым. Я тогда был кадетом. Не хочу это вспоминать… Я был маленьким, беспомощным мальчиком, с ног до головы вымокшим в крови. Её было настолько много, что одежду можно было выжимать. Когда мы возвращались в казармы я шатаясь шёл позади всех. Мне просто хотелось умереть… Сдохнуть. Мне не хотелось жить без тех кто погиб. Среди них были самые дорогие. Я безжизненно сидел один в пустой казарме, на нижней полке двухъярусной кровати, на которой еще вчера спала моя подруга, ставшая за всё время мне сестрой. Я не плакал и не кричал. Больше. Я просто сидел. Хотелось себя прирезать, что-бы было очень больно, что-бы я больше не чувствовал всего этого. Хотелось наказать себя. Жестоко и убийственно, выдрать себе ногти, выколоть глаза, отрезать руки и ноги… И в этот самый момент в казарму зашёл он. Он медленно подошёл ко мне и резко обнял. Так крепко, что было трудно дышать. Он был в несколько раз выше меня и физически сильнее. Я был шокирован этим, потому как раньше он меня не особо жаловал. Я вдруг почувствовал, как у него задёргалась грудная клетка. Он заплакал. — Прости меня. Умоляю прости. Это я не смог их уберечь, — тихо простонал он крепко сжимая меня в объятьях. Он не боялся испачкаться в крови или показаться слабым. Меня это удивило. Я был бы не способен на такие откровения. Наверное… Помню еще, как он впервые поцеловал меня. Это случилось не так уж неожиданно и слишком нежно. Я тогда почувствовал себя влюблённой маленькой девочкой. Всю последующую неделю, я чувствовал его руки на своей талии, даже когда их там не было. По правде говоря, я до сих пор не могу их забыть. Еще я не могу забыть как он мне писал: «Твои волосы, цвета чистейшего угля, глаза наполнены и нежны как сероватые облака, перед ласковым летним дождём. Твои маленькие пальцы как ароматные цветки жасмина, а изящная шея как гибкий ствол молодого дерева. Я снова и снова возвращаюсь, потому, что хочу жить ради тебя. Моя жизнь это пустыня овеянная ласковым ветерком твоего дыхания и орошённая прохладными родниками твоих глаз. Следы твоих маленьких ступней стали для меня тенистыми оазисами и куда-бы ты не шёл от тебя исходит хлопковый аромат только что постиранного белья. Ты горд как роза и нежен как нарцисс. Мне приносит безудержное удовольствие из раза в раз наблюдать за твоим хрупким и нежным телом, когда ты беспомощно извиваешься подо мной. Мне ласкают слух твои тихие вздохи и сдерживаемые стоны, как ты иногда, словно маленькая, неопытная девочка, дрожишь и скулишь, когда я скольжу руками по твоему белоснежному телу, как тяжело и прерывисто ты вздыхаешь, когда я подношу к твоему маленькому ротику сигарету, что-бы ты мог затянуться со связанными руками. Твои розовые, всегда недовольно поджатые губы и слегка надменные черты лица к которым так и хочется прикоснуться, порой сводят меня с ума. Твой острый подбородок так и просится в мои руки, а твоя шея к моим губам. Меня всегда умиляет, когда я вижу следы от моих поцелуев на твоей нежной шейке, которые ты пытаешься скрыть пудрой или воротом рубашки. О любимый мой, самый дорогой на свете, разлука с тобой невыносима, я беспомощный раб своей любви к тебе, прелестнейшему из всех мальчиков, к нежнейшему из самых нежных… Я хочу любить тебя вечно, я хочу что-бы ты всегда был моим. Люби меня всегда… Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Безмерно надеюсь на скорейший выходной, что-бы вновь увести тебя в глубину моего сада, который так тебя любит. Сгораю от нетерпения снова увидеть тебя удовлетворённым и мокрым, одетым лишь в мою рубашку, бессильно шагающим к кровати прямо из душа. Безудержно люблю тебя. Надеюсь на скорую встречу, мой нежный.» Никто и никогда так не любил меня. Я никогда не слышал и не видел, что-бы люди так сильно любили и я сам никогда и никого так сильно не любил. Времена, когда мы тихо сидели в саду, нежно целуя друг друга или читая очередную главу «Портрета Дориана Грея», останутся в моей памяти навечно. Моя любовь… Уайльд был совершенно прав, дорогой мой… «Удовольствие скрывает от нас любовь, но боль открывает самую ее сущность». Мне как никому другому знакомо это… Я не хочу верить в то, что тебя больше нет. Более того, в то что ты не захотел жить. Ты же говорил, что будешь жить ради меня! И где твои слова сейчас, ублюдок?! Ты свёл меня с ума и исчез. Теперь каждый раз заходя домой, мне всё кажется, что ты выйдешь сейчас из ванны, подойдешь ко мне сзади и обняв, скажешь как сильно устал. Каждый раз теперь, когда я моюсь в душе, я буквально чувствую, как твои руки скользят по моей талии и мне так хочется повернуться и увидеть тебя, но каждый раз оборачиваясь, я никого не нахожу. Приходя в твой сад и видя розовые кусты, которые ты изо дня в день поливал, мою любимую сирень и два жасмина у беседки, мне кажется, что ты сейчас протянешь мне книгу и предложишь вместе прочесть, а смотря на беседку я вижу как ты завариваешь нам чай. Мы ведь так и не дочитали Дориана Грея… Я готов отдать все на свете лишь бы снова услышать от тебя: — Заканчивай тут скорее. Я буду ждать тебя в саду. В такие минуты мне хочется порвать связки в крике. Мы были так счастливы в этом саду. За что ты со мной так? Знал-бы ты как это порой невыносимо! Любая вещь напоминает мне о тех днях… Чашка моего любимого черного чая, любая случайная книга или цветущее на подоконнике растение, все возвращает меня к тебе. Я пытаюсь найти тебя во всех голубых глазах, которые вижу, а завидев чьи-то светлые волосы, я всегда вздрагиваю внутри в надежде что это ты. Почему я был таким идиотом и послушал тебя… Ты был единственным человеком, которого я по настоящему любил. Мне стыдно за то, что я не так часто показывал это. Но ты ведь сам писал, что я гордый. Ты знал меня лучше, чем кто-бы то ни было. Моя статная лилия… Ты навсегда останешься моей единственной любовью. Наверное я проклят… Я тебе обещаю… «Ты высшая, совершенная любовь моей жизни и другой не может быть». Ты так любил эту цитату. Клянусь, я больше никого никогда не полюблю так как тебя. Я не смогу. Отныне, как и раньше, ни один мой день не обойдется без мысли о тебе. Ты моя жизнь. Я обещаю это именно тебе, Эрвин. Ты — моя вечность. «Безудержно люблю тебя. Надеюсь на скорую встречу, мой нежный». Возможно, очень скорую…