it's not fair

      Он еле как доходит до дома с квартирой, в которой она живёт. Ламберт не особо уверен, что помнит, как попал сюда. В ощущениях отпечатываются лишь гравий на обочине, шелест колёс проезжающих мимо машин, свет редких фонарей, вытаскивающий его в сознание, и упрямое чувство, которое тянет его вперёд. Тянет его сюда, к этому дому, к её дому. Ламберт задирает голову, чтобы найти её окно, но тут же жалеет, потому что мир начинает вращаться со скоростью горящей карусели, и ещё пару таких кругов, и его вывернет прямо на кусты каких-то цветов, посаженных заботливыми жильцами. Парень выдыхает, ждёт пару секунд, и контролёр его внутреннего аттракциона наконец жмёт красную кнопку, прекращая его мучения. В лицо светит дурацкий фонарь, и Ламберт щурится, прикрывая глаза рукой, указательным пальцем другой считая этажи. Он сбивается несколько раз, начинает заново, наконец доходя до девятого этажа и отсчитывая третье слева окно. В нём еле горит свет, и скорее всего, думает Ламберт, включён ночник или настольная лампа. Значит, Эскилия не спит, хотя лучше бы спала, или выключила свет, или заботливо задёрнула плотные шторы, чтобы Ламберт, блять, просто ушёл, не тревожил её, не доставлял проблем, чтобы её день закончился чашкой какао, а не перекисью с бинтами на его ранах. Но она не спит, на свою беду не спит, мягким светом притягивая к себе Ламберта, как мотылька, и он вздыхает тяжко, делая первый шаг в сторону двери в подъезд. О боги, она будет его смертью, его мягкой и всепонимающей смертью.       Не с первого раза попадает по кнопке вызова лифта, смотрит на это расплывающееся пятно красного цвета, смотрит на цифры на табло, сменяющиеся от большего к меньшему, и неотвратимо ненавидит себя. И отражение в зеркале лифта, этой стальной коробки, не помогает ему. Ламберт хочет заплакать, потому что он жалкий с этим разбитым в драке лицом, с отбитыми органами и вывихнутыми пальцами, которые он кое-как вправил на место. Но он не плачет, потому что он, чёрт возьми, Ламберт, он — это усмешка на пухлых губах, он — это злость, которую он всё никак не вытравит из себя, хоть со смерти отца и прошло уже несколько лет. Ему больше не нужно защищаться, не нужно отстаивать своё право на существование, но этот горящий огонь внутри никогда не стихает. Он может еле гореть, может разгораться до синего пламени, но он не угасает. Ламберта от самого себя тошнит, ему бы не заблевать тут всё в этом замкнутом пространстве, поднимающем его к его девочке. Но как тут сдержаться, как сдержать в себе ту гниль, которой он, по его ощущениям, заполнен до краёв? Она из него выливается, он руками зажимает раны, но только больше пачкает пальцы. Его руки по локоть в ненависти к себе, ненависти ко всему, в накопленной годами злости, и потом этими руками он беспомощно тянется к ней, к его свету, заключенному в теле самой прекрасной девушки, которую он когда-либо встречал. Ему бы к психологу сходить, в самом деле.       Вместо этого Ламберт вытаскивает своё тяжёлое тело на платформу девятого этажа, запинаясь о порожек лифта, и хмыкает от своей несуразности. Он смотрит на дверь с трёхзначным номером, неуверенный, что сможет сделать хоть шаг в её сторону, что вообще имеет на это право. У Ламберта руки трясутся, и он не помнит, в каком кармане лежат его ключи от её квартиры, не знает, не потерял ли он их в той потасовке. Будет досадно, если всё-таки выронил, на них ведь висел брелок волка и меча, подаренный Герой. У парня нет сил искать их по своим карманам, мучиться с молниями и бесконечными заклёпками; у него нет сил позвонить в дверь, позвонить Эскилии, написать сообщение. Он только и может, что стоять у входной двери её квартиры, сжимать кулаки и молчать, не шевелясь, будто его тут и нет вовсе, никто ведь не знает, что он здесь. Ламберт мог бы позвонить Гере, завалиться в их с Ювелой квартирку, и они бы помогли, уложили на гостевом диване и даже не рассказали бы ничего Эскилии, но он не хочет их беспокоить. Они там, наверное, счастливы, смотрят очередное шоу на Нетфликсе, закутавшись в один плед на двоих, и парень не может приходить и всё рушить.       Зато, чёрт возьми, он может приходить и рушить спокойствие самой дорогой ему девушки, ну конечно. Ламберт ненавидит себя за это, он проводит рукой по двери и не может просто взять и дернуть за ручку. Он думает о том, чем может сейчас заниматься его ангел, она, может, читает стихи, или рисует акрилом свои картины, или готовится ко сну, надевая свою мягкую пижаму с рисунками бельчат. Он не знает наверняка, но точно уверен, что любое её занятие лучше обработки его ран и его хмурого лица в целом, лучше, чем снова разочаровывать её, подводить её, ведь он обещал. Он старается ради неё стать лучше, правда старается, вот только, похоже, недостаточно. Ламберт сжимает и разжимает разбитые пальцы руки, занесённой над кнопкой звонка, и всё никак не может решиться. Ему заранее стыдно за всё, что она увидит, за всё, что он скажет, за всё, что она почувствует, но

он зажимает звонок, не в силах его отпустить.

      Ламберт слышит торопливые шаги за дверью, слышит, как она бубнит недовольно, как сдвигает крышечку с дверного глазка. Он опускает голову, пряча лицо в тени, как будто она не узнает его силуэт, как будто примет за незнакомца, и всё ещё не может оставить этот звонок в покое, даже когда щёлкает замок и Эскилия открывает дверь. Она стоит в своём сером домашнем костюме, в тапочках-акулах, а её волосы убраны в нелепый маленький хвостик, из которого выбиваются передние пряди. Девушка опирается о дверной косяк рукой, другой держась за ручку двери, а эта сраная трель дверного звонка всё продолжает разноситься по квартире, и эхо подъезда только усиливает этот звук. Она смотрит на него устало, Ламберт чувствует, и потому просто не в силах поднять на неё свой взгляд.       — Может, перестанешь звонить? — спрашивает Эскилия насмешливо, и Ламберт лишь кивает как болванчик, рукой чуть съезжая по стене в сторону. Воцарившаяся тишина давит своей оглушительностью сильнее, чем взъедливый звонок, парень смотрит на свои заляпанные грязью и кровью носки кед, а Эскилия вздыхает. Она берёт его руку, ту, что безвольно болтается вдоль его тела, в свои, такие чистые и мягкие, что Ламберт еле перебарывает порыв одёрнуться, чтобы не запятнать её. Тонкие пальцы аккуратно касаются разбитых костяшек. Эскилия качает головой и затягивает своего парня в квартиру, закрывая за ним дверь на замок.       — Посмотри на меня, — просит девушка мягко, но Ламберт мычит протестующе и смотрит куда-то ей за спину. Тогда она нежно касается его лица, поднимая его за подбородок, другой рукой всё так же держа его ладонь. Ловит его взгляд, немного потерянный и отчаянный, и шикает успокаивающе, как ребенку. — Тш-ш-ш, вот так, Ламби. Ну и сильно же тебе досталось. Опять не сошёлся с кем-то во мнениях?       Парень в ответ молчит и смотрит загнанным в клетку зверем. В его глазах Эскилия видит так много эмоций, противоречивых друг другу, что ей становится плохо лишь от мысли о том, что такое творится в его голове. Она убирает его челку со лба, стараясь не касаться ссадин. Волосы грубые, особенно в тех местах, куда попала кровь.       — Пойдём, нужно обработать раны.       Эскилия помогает ему стянуть испачканную в пыли и крови куртку, и Ламберт на этот раз не сопротивляется даже, позволяя ей усадить себя на пуфик и стянуть кеды. Девушка снова берёт его за руку, аккуратно, едва сжимая, и ведёт в спальню. В комнате из света лишь настольная лампа, а пространство вокруг неё завалено палитрами, тюбиками с краской, кистями и распечатками. Эскилия, накинув покрывало на кровать, усаживает парня на неё, и Ламберт с грустью думает о том, что ткань придётся отстирывать от грязи его одежды, и смотрит на творческий беспорядок на столе, пока его девушка выходит из комнаты. Она гремит чем-то на кухне, скорее всего выискивая подходящие лекарства для обработки ран, до парня доносится шум воды. Ламберт не может успокоиться, не может унять этот зуд в ногах, который говорит ему уйти прямо сейчас из этой комнаты, из этой квартиры, уйти из жизни Эскилии, оставив лишь себе свои проблемы и разбитое тело. Парень гонит эти мысли прочь, вышагивая по комнате и обходя стол с незаконченной картиной стороной: Эскилия ненавидит, когда кто-то видит её работы в процессе. Хоть где-то он проявляет к ней уважение, думает Ламберт и теребит цепочку на джинсах.       Она возвращается, держа в руках небольшую коробку с медикаментами, и мягким голосом предупреждает, что включает большой свет. Ламберт жмурится, но не от света, боги, он не заслуживает её, не заслуживает. Он устало опускается на кровать и слышит, как шуршит её одежда, когда Эскилия, скинув тапочки, садится перед ним на колени. Они не говорят ни слова о случившемся, пока девушка достаёт всё необходимое, не говорят, пока она проводит заранее смоченным водой полотенцем по его ранам, промывая. Её руки нежны, хоть и не лишены грубости шрамов, их прелесть не в мягкости кожи, а в тепле, что исходит от её любящего сердца. Ламберт вздыхает, как будто готовясь шагнуть в неизвестность.       — И ты не спросишь, что произошло? — наконец он разрывает тишину и тут же шипит, когда Эскилия обрабатывает его порез. Она успокаивающе дует на рану, и Ламберт чувствует себя несносным ребенком. Девушка отстраняется, садясь на ковёр и смотрит ему прямо в глаза.       — Нет. Я не хочу тебя торопить, — просто отвечает она и, сменив ватный диск, пожимает плечами. — Ты расскажешь, когда будешь готов.       И Ламберт ничего не может поделать с тем, что она права. Он утвердительно качает головой, усмехаясь, и начинает свой рассказ. Эскилия никогда не перебивает его, слушает внимательно, и в её молчании не ощущается безразличия. Она всегда полна участия, и сейчас ничего не меняется, она задает вопросы, правильные вопросы, когда он не знает, как продолжить, не может подобрать правильных слов, зацепившись за факты. Ламберт говорит ей, что он чувствует себя так, будто заблудился, как будто он босиком идёт по горящим коврам — вроде мягко должно быть, а из ощущений только ожоги четвёртой степени. Он проклинает весь мир за то, что он теряет с ним связь, что всё вокруг двигается дальше и будто оставляет его самого позади. Ламберт говорит обо всём, чего в нём так много, что взорвалось и теперь утихает, чтобы в будущем вновь вспыхнуть ярким огнём, и Эскилия слушает, сидя у него в ногах и с аккуратностью, на которую только она и способна, обрабатывает раны на его руках. С поцелуями поверх бинтов она обещает бороться со всеми его монстрами, со всей его темнотой, когда её станет опять слишком много. Она будет бороться за него, как никто никогда не боролся, Ламберт знает, она сделает буквально что угодно, потому что Эскилия сильнее, чем он сам когда-либо был. Она может быть хрупкой на вид девушкой, может ухаживать за растениями и с огромной любовью относиться к уличным животным, но её глаза говорят о её несокрушимости, её шрамы говорят о том, что она будет бороться за свои смысл и правду, что-то едва заметное звенит в ней о её непоколебимой воле. Порой Ламбрет даже вдохнуть не может от восхищения ею, от осознания того, что она, такая восхитительная и возвышенная, выбрала его, из всех парней, из всех девушек, из миллиардов людей она выбрала любить его.       Ламберт никогда не замечает, как из их разговора уходит напряжение и они говорят обо всем на свете. Он рассказывает о новом выпуске любимого комикса, пока Эскилия, с улыбкой поглядывая на него, складывает лекарства обратно в коробку. И на миг все его плохие мысли испаряются, когда одна из прядей волос выбивается у девушки из хвоста, и он заправляет её ей за ухо своими еле слушающимися пальцами. Ламберт мягко оглаживает её лицо, как можно аккуратнее касается её шрама, и она вдруг отстраняется, прикусывая его за большой палец. Они смеются, от чего губы парня снова начинают кровоточить, и Эскилия поднимается на ноги, опираясь на его колено. Ламберт слизывает кровь.       — Возьми у себя на полке чистую футболку, и давай ложиться спать, угу? — рукой проводит по шее, не отводя взгляда от его карих глаз. Ламберт кладет руки ей на бедра, чуть притягивая к себе и оглаживая её бока сквозь мягкую ткань домашнего костюма. На большее его не хватает, только промычать что-то положительное и неохотно выпустить Эскилию из своих рук.       Из нескольких футболок, некогда оставленных здесь в спешке или украденных Эскилией из его же шкафа, Ламберт выбирает серую с логотипом любимой группы. Её они с девушкой купили на концерте, на который Ламберт и не мечтал попасть, если бы не подарок Эскилии в виде двух билетов в красивом конверте. Он до сих пор хранит его, как напоминание о том, почему он должен продолжать двигаться дальше, о той, кто будет рядом, чтобы помочь ему подняться, пока он снова и снова падает на пути к лучшей версии себя. И песни, игравшие в тот вечер в переполненном зале, песни, которым они подпевали вместе, срывая голос — это то, что будут петь его гниющие кости, когда всё остальное в нём умрёт. Это то, что запечатлелось в его сердце, чтобы гнать сквозь него кровь вновь и вновь.       Ламберт открывает окно, чтобы проветрить перед сном, как учила его мама. Заботливо расстилает постель и взбивает подушки, прислушиваясь к звукам, доносящимся с кухни. Пахнет тёплым молоком, что пьёт Эскилия перед сном, а методичные удары ложки о стенки кастрюли по непонятной причине успокаивают, а не напрягают. Краски на столе начинают подсыхать, и Ламберт не может этого допустить, аккуратно закручивая тюбики, складывая их ровными рядами в специальную коробку, промывая кисти и постоянно оборачиваясь в сторону кухни. Он всё так же не смотрит на холст, хоть и хочется безумно насладиться умениями и упорством своей прекрасной девушки, но он не может. Он и так снова подвел её, снова пришёл побитый снаружи и разбитый внутри, он не может просить большего.       — Спасибо, — доносится из-за плеча, и Ламберт вздрагивает от неожиданности. Девушка мягко кладет ладонь на его спину, поглаживая, и заглядывает через его плечо. Её прикосновения едва ощущаются, проходятся между лопаток размеренным теплом. От Эскилии пахнет молоком и немножко мёдом, уютом, и в этот самый момент, когда она улыбается ему своей благодарной улыбкой, он понимает причину своего рождения. Он был рождён, чтобы видеть эту улыбку, и эти милые ямочки, и эти глубокие глаза, и чтобы вот так легко целовать её в сгиб локтя.       Ламберт — это неловкие шутки в неуместных попытках спрятать переполняющие его эмоции. Внутри у него — океаны нежности, нерастраченной злости, неуверенности в себе и любви к одной лишь девушке. Снаружи он — кричащая надпись «я так сильно стараюсь рассмешить тебя», неоновые буквы «сделай вид, что не видишь всего меня насквозь, и смейся надо мной». И Эскилия… она делает это, она даёт ему эту поблажку снова и снова, остро чувствуя его необходимость в этом, ощущая, что если она надавит сильнее, Ламберт просто сломается и его будет ещё сложнее собрать воедино. Поэтому она смеётся, смеётся так, как будто не слышала эту шутку уже десять тысяч раз. Но каждый раз ей смешно как в первый, и Ламберт, смотря в её улыбающееся лицо, на её лучики морщинок у глаз, понимает, что обожает её.       Он подхватывает девушку на руки, чтобы отнести в кровать, но на полпути она плавно вытекает из его рук, чтобы переодеться. Сидя на кровати и поджав под себя одну ногу, Ламберт наблюдает, как Эскилия одевается в свою просторную шёлковую пижаму глубокого чёрного цвета. Ткань струится по её ногам, и сама Эскилия будто несётся сквозь время, парню кажется, что он смотрел на это тысячи ночей до этого, смотрел на неё в прошлой жизни, смотрит на неё сейчас, и будет смотреть в будущем. Как в этой жизни, так и во всех последующих.       — Пожалуйста, будь моей, — шепчет Ламберт, и Эскилия оборачивается к нему через плечо, изогнув брови в немом вопросе, и улыбается.       — Я уже твоя, глупенький, — отвечает мягко, а парень смотрит на её обнажённую спину, испещрённую старыми шрамами, оставшимися после аварии. Взглядом он соединяет их в одну сплошную линию, как слова в голове в единое связное предложение. Ламберт теряется, он не знает, как сказать всё так, чтобы донести свои эмоции правильно.       За своими мыслями он не замечает, как спина девушки скрывается под просторной майкой, а сама Эскилия подходит к нему вплотную. Ламберт чувствует только её пальцы, перебирающие его густые, слегка отросшие волосы, черт возьми, как много у него волос. Парень обхватывает её за талию, утыкается подбородком ей в живот и поднимает глаза. Смотрит на неё мягко, плавясь под её прикосновениями, как же он обожает, когда она в задумчивости перебирает его волосы.       — Будь моей и дальше, Эски. Будь моей всегда, — говорить громче шёпота не получается. Ламберту все равно, что это звучит, как свадебное предложение, он просто смотрит в её глаза и видит в них то, чего боится в один день больше не увидеть.       Эскилия смотрит на него с уверенностью, с безмолвным обещанием быть рядом до тех пор, пока сама любит его, а он любит её в ответ. Только как он может перестать любить её? Как он может перестать чувствовать этот трепет и обожание, только лишь от мысли о ней? Как он может не сбиваться с привычного сердечного ритма каждый раз, когда видит её? Её, идущую ему навстречу на свидание в лёгком летящем сарафане молочного цвета? Её, встречающую его у себя дома, побитого и испачканного собственной кровью и грязью подворотни? Ламберту даже подумать страшно о том, каково это жить в мире, не любя Эскилию. Он бы не смог, умер у неё на пороге, издох у её ног, как верный пес, прикованный на толстую цепь.       И он прижимает её к себе, просто чтобы держать весь свой мир в своих руках, а остальное — на расстоянии. Чтобы слышать, как она дышит у него в объятиях, чтобы слышать, как бьется её сердце прямо у него под ухом. Чтобы, закрыв глаза, чувствовать её пальцы у себя в волосах и на задней поверхности шеи. Чтобы так сильно любить её, что хотеть раствориться в ней.       Эскилия целует его в макушку, взъерошив волосы напоследок, и легонько толкает его спиной на кровать. Ламберт смеётся и затягивает её за собой, неловко переползая по постели и сталкиваясь с девушкой конечностями. Она ложится на свою половину кровати и улыбается ему, пока парень покрывает её лицо и шею поцелуями, нежными и дурашливыми одновременно. Эскилия кладёт ладонь ему на щеку, заставляя приподнять голову и посмотреть на неё.       — Я люблю тебя, Ламберт, — говорит девушка, в её голосе ни намека на смех и улыбку, только твердая уверенность и значимость произнесенных слов. Это высшая форма её любви, облечённая в слова, и Ламберт без раздумий и мыслей о разбитых губах целует её.       Тем самым он говорит ей так много вещей, которым не может найти слов и смелости их показать. Тем самым он раскрывает перед ней душу и говорит, что всё это без ограничений принадлежит ей одной. Ламберт целует её, и это его «я люблю тебя».       Он отрывается от Эскилии неохотно, целует еще немного, лениво и коротко, чтобы потом лечь рядом с ней, не разрывая объятий. Девушка тянется к выключателю, и комната погружается в темноту, разбавляемую лишь светом с улицы и шорохом постельного белья. Ламберт устраивает девушку удобнее, привыкнув за десятки совместных ночей, кладёт руку ей на живот, невесомо, и прижимается со спины, чтобы греть своим телом. Они редко говорят перед сном, когда свет уже выключен, а шторы задернуты. Но Ламберт не сможет уснуть, если не скажет всё то, что вертится у него на языке. Не сможет и Эскилия, он это знает.       — Я видел достаточно, и плохого, и хорошего, — начинает он шёпотом, потому что ему кажется, повысь он голос хоть на чуть-чуть, всё самообладание разрушится и он снова замкнётся в себе, оставшись со своими мыслями наедине. — Я точно знаю, чего хочу от этой жизни. Я хочу именно ту жизнь, что мы создаём вместе, с её взлетами и неудачами. Мы вместе взрослеем, набираемся опыта, становимся лучше. Ты становишься, а я стараюсь. Но я хочу ту жизнь, в которой будешь ты рядом со мной, с опытом за плечами, со всем, что сделало нас теми, кто мы есть сейчас, со всем, что сделает нас ещё лучше.       Ламберт замолкает и ладонями ловит ритм движения грудной клетки Эскилии. Она дышит чуть учащённо, и он вторит ей, потому что ему так важно сказать ей всё это, сказать, и будь что будет. Даже если мир поглотит их в то же мгновение, он обязан ей сказать. Ламберт переполнен этими судьбоносными мыслями о девушке, он захлебывается ими, спеша освободиться и вдохнуть спасительного кислорода.       — И если ты попросишь меня, — его голос ломается, и парень сглатывает. Его взволнованное дыхание задевает обнаженные плечи Эскилии и её короткие волосы, отправляя их в едва различимое движение свободного полёта, — если ты попросишь меня, я оставлю всю ту жизнь, что у меня есть сейчас, оставлю всех позади, только чтобы быть с тобой, — голос Ламберта срывается, он вздыхает порывисто и судорожно сжимает подол чёрной майки в своих пальцах. — Потому что, дорогая, я родился, чтобы быть с тобой, чтобы вот так, когда становится очень темно за окном и в душе, прижиматься головой между твоими лопатками.       В нём больше не осталось ничего, что он мог бы добавить или забрать назад. Всё сказанное им — это он сам, с его проблемной жизнью, порушенной эмоциональной стабильностью, с его огромной любовью к Эскилии, безграничным к ней доверием и привязанностью. Ламберт знает, он редко говорит что-то действительно такое же глубокое и через край личное и сокровенное, оттого сейчас оно звучит ещё отчаяннее, ещё надрывнее.       Ламберт утыкается лбом между лопаток Эскилии, и всхлипывает, целуя девушку в родинку на позвонке, и, спокойная на протяжении всей его исповеди, всей разведённой им мелодрамы, она поворачивается к нему лицом к лицу, порывисто заключая его лицо в свои ладони.       — Душа моя, мой милый Ламби, хэй, это же я, — Эскилия старательно ловит его взгляд своим, заставляя поддерживать зрительный контакт. Она успокаивающе проводит подушечками больших пальцев по щекам, бережно стирая пару слезинок, и поправляет растрепавшуюся чёлку. — Это всё ещё я. И тебе не нужно притворяться кем-то, кем ты не являешься. Тебе не нужно отказываться от всего, чтобы быть со мной, просто будь тем, кто ты есть, стремись стать тем, кем ты хочешь стать. Я всё ещё здесь, и я буду здесь, с тобой, любимый, как и всегда раньше. Потому что полюбила тебя таким, потому что люблю тебя таким, неидеальным, но честным, старательным, чувственным, искренне любящим.       Эскилия не отрываясь смотрит ему в глаза, и Ламберту не стыдно даже, что он плачет. Потому что это она, потому что это любовь всей его жизни, потому что ради встречи с ней судьба не дала ему умереть от домашних побоев или ножей отморозков в подворотнях. Потому что она — та самая, которая подаёт ему руку, чтобы он поднялся с земли после драки. Ламберт шмыгает носом, чувствуя, как тонкие пальцы стирают влагу с его ресниц. Эскилия целует его лицо, целует его в лоб, избегая царапин, целует в щёки, поцелуем щекотно клюёт его в нос, и прижимается лбом к его лбу.       — Спасибо, — шепчет Ламберт, всё так же не открывая глаз. У него сердце рвётся наружу, оно стучит, и стучит, и ранит себя об острые края его разбитой на осколки грудины. Его сердцу неймётся, оно мечется в попытках наконец занять своё предначертанное место в ладонях Эскилии, где оно найдёт свой покой. Но оно внутри, стучит, спрятанное глубоко, пока Ламберт ведёт пальцами по позвонкам на испещрённой шрамами спине, успокаиваясь, и периодически ловит губами смешки Эскилии от щекотки.       Тело расслабляется, из него уходит дрожь истерики и девушка чувствует это ладонями, лежащими у Ламберта на груди. Чувствует, как его постепенно накрывает опустошенный сон, и потому ложится на спину, позволяя парню положить голову ей на грудную клетку. Он обнимает её в ответ, пряча ладонь под её майкой и согревая её кожу. Они так и лежат в темноте её комнаты: Эскилия перебирает волосы у него на затылке, а Ламберт слушает биение её сердца и ловит движение её диафрагмы. В этот момент он наконец-то позволяет себе принять тот факт, что он пришёл сегодня к ней не зря, что это не было ошибкой, ведь он бы не сказал всех важных слов и признаний, которых Эскилия заслуживает. И пускай она заслуживает и большего, но Ламберт наконец с чистой совестью может сказать, что он старается и даже эта малость является очень важной. Эта мысль наполняет его теплом и он почти засыпает, прижимаясь к самому близкому человеку, когда слышит её шёпот, едва различимый, не желающий спугнуть спокойный сон:       — Спи, родной, я всё ещё здесь, как и всегда раньше, — и Ламберт полусонно приподнимается чуть выше, целует в шею и засыпает на её плече, не съедаемый изнутри своими демонами.       Эскилия ещё долго лежит и не может уснуть, всё думает о словах, сказанных им. Она крутит их в своей голове и так, и эдак, и не может поверить, что Ламберт готов ради неё на всё. Что ради неё он готов оставить всё позади, разорвать все контакты, сжечь все мосты с той жизнью, что сделала его таким. Таким поломанным, таким обозлённым на весь мир. Эскилия не может уложить в своей голове, что этот человек способен, спустя столько лет отцовской нелюбви, спустя столько драк и неудачных влюбленностей, что он всё ещё способен любить так сильно. Что он способен любить её.       Ощущение времени стирается, девушка не может точно сказать, сколько уже она просто лежит с закрытыми глазами и не может заснуть. Чувствуется как целая вечность, и Эскилии уже просто невыносимо пытаться провалиться в глубокий сон и не думать, не думать. Ей то ли жарко, то ли душно, несмотря на открытое окно, то ли она настолько выспалась или переволновалась, и кажется, что если она полежит так ещё секунду, то просто сойдёт с ума.       Ламберт просыпается на мгновение, лечь поудобнее, но теряется, не ощущая тепла родного тела под боком. Проводит рукой по постели, едва теплой и пустой, натыкается на смятую во сне подушку и ощущает то самое чувство, из детства, разочарование от того, что мама ушла спать к себе, уложив маленького тебя. Так иррационально, но от этого колет в груди и хочется свернуться калачиком, чтобы этого не чувствовать. Но Ламберт протирает глаза и садится, смотря на сбитый у ног пододеяльник. Мозг просыпается неохотно — парень начинает чувствовать, что его ступни замерзли, что он отлежал себе левую руку и теперь её всю будто покалывает сотня игл. Безумно хочется пить, но ещё сильнее — отыскать Эскилию и уложить её спать.       Звук босых ног по полу слишком громкий в ночной тишине, но не громче мыслей в его голове. Ламберт щелкает выключателями, как потерянный щенок проверяя коридор и ванную комнату. Замечает, что кеды, которые он оставил вечером перепачканными в коридоре, теперь сушатся на полотенцесушителе, и у парня от этого ком в горле встает. Он уверен, что вчера их никто не то что не стирал, даже на обувную полку не поставил. И теперь, в четыре часа утра, Ламберт смотрит на то, как вода капает со шнурков на постеленную на полу половую тряпку, и снова не может понять, чем он заслужил Эскилию. И тем больше переживает за неё, ведь не от хорошей жизни люди не спят в такую рань. Ламберт ищет её на кухне и замечает силуэт сквозь большое окно. Она стоит на балконе, укутавшись в цветастый плед, и смотрит на занимающийся на горизонте рассвет. Ламберт хочет дать ей побыть в одиночестве, полюбоваться красками неба, но ещё больше он хочет еще чуть-чуть побыть эгоистом и убедиться, что она не жалеет о том, что сказала ему ранее, о том, что снова остается с ним. Он хочет дать понять, что он благодарен ей, что она любима.       Поэтому он осторожно тянет балконную дверь, стараясь максимально ненеожиданно привлечь к себе внимание. Эскилия даже не вздрагивает, только смотрит через плечо, как Ламберт заходит к ней, по обыкновению запинаясь о порожек. Она делает вид, что ничего не заметила, только лёгкая улыбка, которую она прячет в пледе, выдает её с головой, и от этого Ламберту теплее.       — Чего не спишь? — спрашивает почему-то едва слышно, и его слова сливаются с громкими переливами птичьих разговоров. Он останавливается справа от Эскилии и тоже смотрит на тройку облаков в рассветной окантовке. Красиво. В этот момент все его мысли затихают, позволяя звукам природы заполнить его пустую голову. Ламберт решает плыть по течению и будь что будет. Краем глаза он замечает, что Эскилия переводит взгляд своих прекрасных глаз на него и вдруг хихикает.       — Что? — он смотрит на неё и желает зарыться пальцами в её мягкие волосы. Девушка улыбается, умилённая представшей перед ней картиной.       — У тебя след от моей пижамной лямки на щеке остался, — отвечает и выглядит такой до глупого счастливой, что у Ламберта щемит в груди. Он проводит рукой по щеке, растирая отпечаток, и слышит шуршание ткани. — Иди сюда, а то совсем замёрзнешь.       Эскилия обнимает его, стараясь спрятать всего парня в пледе, неловко, в силу роста и комплекции. Ламберт усмехается, но чувствует себя выигравшим эту жизнь везунчиком, когда её прохладный нос утыкается ему в выглядывающую из-под футболки ключицу.       — Где ты был? — девушка спрашивает шёпотом, и он теряется, потому что не знает, что может на это ответить. Не знает, не понимает, что Эскилия вкладывает в этот вопрос, и только сильнее прижимает её к своей груди. — Я так долго ждала, когда ты придёшь в мою жизнь, — она вздыхает, тяжело, с каким-то надрывом, от которого сердце Ламберта уходит в пятки.       Он настолько повяз в своей драме и негативных эмоциях, что на какой-то момент забыл, что не он один способен их испытывать. Не только он не может заснуть по ночам от самобичевания, не только он может плакать, потому что по собственному мнению недостаточно хорош, во всем и для всех.       — После аварии мне казалось, что я уже никогда не испытаю таких чувств. Никогда не буду иметь возможность прикоснуться к кому-то, не ловя на себе взгляды отвращения или неприличной жалости. Казалось, что авария сломала не только мои кости, но и возможности обрести любовь. Когда ты подросток, ты очень болезненно реагируешь на такие изменения в своем теле, — Эскилия всхлипывает и тут же с остервенением вытирает сопли уголком пледа. Ламберт поглаживает её по спине, другой рукой придерживая на её плечах тёплое цветастое безобразие. — А потом, спустя годы борьбы с принятием собственного отражения, появился ты.       Ветер проходится по их ногам, холодя голые щиколотки, и шуршат листьями деревья. В фазе тускнеющей в дневном свете луны Ламберт пытается найти нужные слова, подобрать что-то, что не звучало бы избито и обесценивающе. Ищет и ляпает хрипло:       — Такой ужасный я. Это вообще-то жутко несправедливо к тебе.       Эскилия утыкается головой ему в грудь, и когда её плечи сотрясаются, сердце парня успевает упасть куда-то к его замёрзшим на бетонном полу балкона ногам. А потом вернуться, забившись в восторге, когда смех, звонкий смех Эскилии разносится в тиши двора.       — О даа, это чертовски нечестно, — наигранно скептично тянет она, и отклоняется, смотря Ламберту прямо в глаза. — Потому что порой ты, например, заставляешь меня смеяться, когда я действительно очень сильно злюсь на тебя.       — Ну вот видишь, — он забавляется смешинками в её глазах, заражаясь её весельем. Улыбается и поправляет её непослушные волосы. — Но правда, это несправедливо, потому что я приношу тебе и боль тоже, — Ламберт видит, что она хочет возразить и мягко кладёт ей палец поперек рта, сбрасывая с себя веселую спесь. — Не спорь, я знаю, что заставляю тебя плакать, что могу испортить хорошее настроение одним сообщением. Я ведь ублюдок, Киль, каких свет не видывал.       Тепло с плеч исчезает вместе с пледом в руках отступившей от Ламберта девушки. Она складывает руки на груди, осматривает его с ног до головы и обратно, и парню неловко, потому что он стоит перед ней в одних трусах, и футболке, и с раскрытой нараспашку душой.       — Окей, хорошо, — Эскилия кивает чему-то своему, поджимая губы. Притопывает ногой, а потом подходит почти вплотную. — Да, это неразумно. Да, я безрассудно люблю всё, что ты делаешь. Могу вспылить, могу заплакать, могу накричать, но по большей части я люблю твою дикость.       Она снимает плед и аккуратно накидывает его на плечи Ламберта, всё равно путаясь в его длинных полах. Укутывает его с головой и притягивает за уголки, чтобы быть лицом к лицу, чтобы прижиматься телом крепко-крепко, позволяя забираться холодными руками себе под пижамную майку.       — Я буду проводить свои дни, хоть всю свою жизнь, вот настолько близко к тебе, потому что если я выбрала тебя, Ламби, то я выбрала тебя. То я с тобой, и всегда буду, — она шепчет в самые губы, не отрывая от Ламберта свой взгляд, и парень не знает, как он ещё не упал перед ней на колени, целуя её лодыжки. — Буду рядом с тобой. И не потому, что кто-то подумает, что я нормальная, не потому, что кто-то подумает, что я крутая, а потому, что безмерно люблю тебя.       Ламберт не выдерживает и целует её, жарко, долго, благодарно. Он целует Эскилию так, будто в ней заключён весь кислород мира, и что если он оторвётся от её губ хоть на миллиметр, то умрёт, задохнётся, как в космосе. Он подхватывает её за бедра, позволяя повиснуть на себе, и сквозь поцелуй слышит, как с её ног с глухим шлепком об пол спадают тапки. Они смеются, не отрываясь друг от друга, и Ламберт снова запинается на выходе с балкона, едва не падая вместе с самым дорогим человеком во вселенной.       Он целует её плечи и не думает больше ни о чём, кроме первых солнечных лучей, украшающих её кожу.