Не корми Лихо, пока оно тихо

— Ну что, Вань. Готов? Томный бас Паши даже в узком коридорчике школы звучал, как эхо в глухом лесу. Я переводил взгляд своего одинокого глаза с его бородатого лица на дверь класса, и не знал, что ответить. С одной стороны я, конечно, был готов к переменам. Шестнадцать лет вблизи почти заброшенной деревеньки не пойдут на пользу ни одному ребенку. Так что глухая тишина соснового бора и одиночество мотивировали меня, как никого другого. Еще три дня назад я гулял среди деревьев, пытаясь разглядеть за широкими кронами хоть кусочек голубого неба. Птиц в наших краях не водилось: им, видите ли, не нравится компания таких, как Мы. Эти самовлюбленные пернатые даже кричать переставали, когда им все же приходилось пролетать над нашими владениями. Смех, да и только. Как будто мы виноваты, что у них по жизни в голове только положительные эмоции. Единственным оплотом цивилизации, кроме нашего незамысловатого домишки посреди леса, была деревушка на десять дворов, в которой жили только дряхлые старцы. Им некуда было податься, и они доживали здесь свои последние деньки. Лучшей пищи и найти было нельзя. По крайней мере так всегда говорила мать. Ее контраргументом против моего отъезда была коронная фраза: «Да он же кроме одиночества ничего не ест!» И периодически добавляла: «Изголодает мальчик в этом вашем городе! И так худой, как щепка!» На это отец лишь закатывал свой единственный глаз и говорил: «Ты ему еще мышь в коробку заверни. Повесит в холодильнике — на черный день.» Юмор у моего отца специфический. С большим упором на практичность. Маму это злило, но она понимала, что отец дело говорит. Мне нужно было отправиться в большой город. Иначе Лихо просто перестанет существовать. Когда мне исполнилось шестнадцать, из книг я уже знал все, что нужно в современном мире. У дяди Лешего была большая библиотека, и он позволял мне сидеть у него сутки напролет. Паша присылал отцу из города все, что ему казалось интересным: романы, энциклопедии, модные журналы. Леший уже был стар и особо ничего не читал. Только раз в год перечитывал Мастера и Маргариту, и, как и любой старик, приговаривал: «Вот были времена, не то что сейчас!» Паша приезжал каждое лето и в этот раз предложил мне поехать в город с ним. Он готов был помочь мне освоиться, стать полноценным членом городской суеты, о которой я столько читал и слышал. Дело было за малым — вписаться в современный мир. — Ты чего завис? Нервничаешь? — Паша положил мне руку на плечо и слегка похлопал. — Да… Я… А точно все будет нормально? — Не переживай. Насколько я знаю современную молодежь, будешь молчать — о тебе и не вспомнят. Просто наблюдай. Большего и не требуется. Паша убрал руку и подошел к двери кабинета. Он было собирался повернуть ручку, но резко остановился. Он поднял указательный палец вверх и развернулся. — Совсем забыл про твой глаз. Поди сюда. Я сделал шаг вперед, и Паша коснулся моего века. По лицу разлилось приятное покалывание и передо мной словно повисла еле заметная дымка. — Теперь никто не заметит. Будут думать, что им в глаз что-то попало, поэтому ты не в фокусе. А теперь вперед. Он раскрыл дверь кабинета, и мы вошли в оживлённый класс. *** — А, я понимаю, что неожиданно, но к вам в класс подсадили еще одного парнишку. Любить и жаловать не обязательно, но и обижать не советую. Паша смерил грустным взглядом класс. Из-под его густых бровей было сложно различить именно глаза, поэтому взгляд априори считался грустным. — Месяц учебы прошел. Раньше его не могли подсадить? — послышался возмущенный возглас со среднего ряда. — А тебе что, есть какое-то дело, Степанов? — Нет. Просто странно. — Ну и молчи в тряпочку, — сказал Паша и повернулся ко мне. — Вань, вон там девчонку с красной прядью видишь? Садись к ней. Я кивнул и направился к нужному месту. Множество глаз смотрело мне в спину. Но я не чувствовал интереса. Только раздражение. Гадкое, вязкое, как хурма. Никогда не ел это чувство и не собираюсь. — А зовут его как? — воскликнул все тот же голос. — Вань, представься. Я остановился. Стараясь не смотреть ни на кого конкретно, я повернулся к классу и сказал: — Иван. Иван Лихочев. Приятно познакомиться. — Ага, очень приятно, ваше высокоблагородие, — съязвил все тот же мальчик. Мне не хотелось отвечать ему, так что я просто продолжил идти. Как можно ниже опустив голову, мне удавалось метать короткие взгляды на тех, кто пах хоть сколько-нибудь прилично. Страх, смятение, стыд и грусть. Нет, было что-то еще. Я чувствовал свой любимый запах — одиночество. Оно было рядом. Очень. У нужной парты я запнулся, чем вызвал бурный восторг. Не смеялся только ленивый. У ленивого была депрессия, и он не утруждал себя ничем. Так, под бурные овации, я сел за нужный стол и достал из сумки дневник с тетрадью. — Так, начнем занятие. Деление клетки. Кто готов? Тишина сменила гомон и осталась единолично царствовать в классе. — Ясно, как обычно. Берем ручки, записываем… Я заглянул в сумку и понял, что мне совсем нечем писать. Делать нечего, придется просить у соседки. Я поднял голову и взглянул на девушку рядом с собой. За длинными черными волосами с красной прядью не было видно лица. Она склонилась над блокнотом и что-то старательно выводила в нем карандашом. Я придвинулся ближе, чтобы задать вопрос, как вдруг мне в нос ударил знакомый, сладкий запах одиночества. Пьянящий, завораживающий запах любимого деликатеса. Дрожащей рукой я коснулся ее плеча. Девочка дернулась, как от удара током и повернулась ко мне. Если раньше меня привлекал только запах, то теперь я не мог оторваться от ее глаз. Черные, как смоль. В них растворялся даже зрачок, отчего они казались всепоглощающей бездной. Я смотрел в них и утопал от желания съесть все, что у нее было. Чтобы хоть ненадолго зажечь в этих глазах свет. Однако я не успел даже слова сказать, как девочка вскочила с места. Она тяжело дышала и в ужасе глядела на меня. Как будто смогла разглядеть меня самого за иллюзиями Паши. Она оглянулась на класс, но все только мерзко перешептывались. Никто не видел того, что смогла увидеть она. — Эмма, все в порядке? Ты чего вскочила? — А вы не видите? — с дрожью в голосе спросила девочка. — Что не видим? — решил включить дурака Паша. Девочка снова оглядела класс, в надежде на поддержку, но никто ничего не сказал. Тогда она схватила свой блокнот, кинула его в сумку и выбежала из класса. В кабинете поднялся шум обсуждения. И ладно бы они стали говорить: «Это она так новенького испугалась? Настолько уродлив?» Так нет. Все что они говорили, это: «Опять Эмма-дурема чудит. Совсем из ума выжила. Так у нее никого нет, вот и сходит с ума со своими картинками.» Я обеспокоенно взглянул на Пашу. Тот лишь покачал головой, пытаясь меня успокоить. — Так, всем тихо. Урок еще идет. Вернемся к конспекту… Неужели она и вправду увидела меня «таким»? Я опустил голову вниз и заметил карандаш. Тот самый, которым рисовала Эмма. Осторожно я поднял его со стола и принюхался. От него шел тот же самый запах, что и от хозяйки. Причем очень стойкий. А это значит только одно: ее одиночество постоянно. *** — Не бери в голову, Вань. Здесь так не принято. Они посмеются и забудут. Так что не парься и иди домой. — Но я не о себе волнуюсь! Уроки в школе давно закончились, и я остался ждать Пашу, чтобы пойти домой. Пока он проверял контрольную выпускного класса, я решил спросить его о той девочке. — Эмма? Ну, все считают ее странной. Рисует всякую дичь. Сама с собой разговаривает. Не любят ее, в общем. — А как у нее с семьей? Все нормально? — А почем мне знать? Я классрук, а не нянька. От множества мыслей в голове, я стал нервно теребить ее карандаш в руке. Люди с таким стойким запахом одиночества либо сироты, либо хикикомори. И ни то, ни другое не самое приятное в жизни. И мне, как молодому Лихо, очень хотелось разобраться в этом. Я завел карандаш себе за ухо и спросил: — А адрес ее дать можешь? Паша отвлекся от тетрадей и посмотрел на меня. Он чуть высунул язык, явно тщательно обдумывая мой вопрос. Наконец, он достал классный журнал и открыл его на последней странице. — Хуже от этого, конечно, не станет. Но я предупреждаю: если люди просекут, кто ты… Простым «ха-ха» тут не отделаешься. — Я понимаю, — голова сама опустилась вниз. — Но это уже вопрос выживания. Сам понимаешь… Паша выглянул в окно. Во дворе школы, с его подачи, стоял небольшой дубок, который перенесли из ближайшего леса для озеленения территории. Паша — один из последних представителей рода Леших, и он не мог жить без деревьев. В них была его сила, в нем жила их энергия. Где жил Леший, природа могла вздохнуть спокойно. Он никогда не позволит ей исчезнуть, будет стоять вековым дубом за каждый зеленый клочок. И кто как не он мог сейчас понять меня. Эта девочка, похоже, станет моим спасением. Так что Паша выписал адрес на листочек и отдал его мне. — Ты только это… Не перестарайся, ОК? Я иронично улыбнулся в ответ и ушел прочь. *** Подъездная дверь в указанном на бумажке пятиэтажном доме была настежь раскрыта. Домофона не было, и я не нашел ничего лучше, как подняться самостоятельно. Квартиру Эммы я нашел почти сразу: это была одинокая деревянная дверь на третьем этаже, раскрашенная непонятными мне пентаграммами. Вряд ли в них был какой-то смысл, но касаться их я все же не решился. Соседей не было ни слева, ни справа — почему-то нечетные этажи были заняты только одной квартирой. Мне еще не приходилось общаться с молодыми людьми так близко. Может поэтому правая коленка подрагивала в такт сердцебиению? Я глубоко вдохнул и ощутил прилив сил: все пространство вокруг было покрыто густым слоем моего любимого лакомства. Ладонь свелась в кулак, и я постучал три коротких раза. За дверью вначале не было слышно ничего. Я уже начал беспокоиться, не ошибся ли с адресом, как вдруг там что-то зашуршало. Кто-то приложился к двери с той стороны и стал слушать. Я вытянул шею вперед и сказал: — Здравствуйте… Человек с той стороны повернул ручку и приоткрыл дверь в небольшую щелочку. Не больше пары миллиметров. — Родителей нет дома. Приходите в субботу, — послышался голос девочки. — Я не к твоим родителям, Эмма. Она резко захлопнула дверь и крикнула: — Уходи отсюда, монстр! Слово меня, конечно, задело, но я был готов к подобному обращению в городе. — Прости, что испугал тебя. Я не хотел этого. Ты можешь меня выслушать? Я старался говорить как можно спокойнее, вкладывать во фразы столько доброты, сколько мог. Девочка не открыла дверь, но я услышал, как она села на пол, прислонившись к ней спиной. Я поступил так же со своей стороны. — Я не монстр. Просто… другой, — помолчав несколько секунд, я продолжил. — Лихо никогда не понимали. Мои предки всегда жили в лесах, неподалеку от деревень. Мы прятались в тени и питались негативными эмоциями всех, кто проходил мимо нас. Но все это не просто так. Место съеденного негатива могли занять положительные эмоции. Для этого мы и живем. Мы как растения: они берут углекислый газ и дают кислород, а мы едим негативные эмоции и даем положительные. — Если бы все было так, то ты бы выглядел привлекательнее. — Ну да… Один глаз и клыки… Не очень красиво… Но что я могу? Такими мы рождаемся. Поэтому и живем подальше от людей. Но нам тоже нужно есть. — И что тебе от меня нужно? Я прокрутил следующую фразу в голове. Она казалась довольно сомнительной, но других слов я подобрать не мог. — Ты слишком вкусная. Я всем телом почувствовал, как Эмма ударилась головой о дверь. Пока она не сбежала, я поспешил добавить: — Я ем не все негативные эмоции. С детства многие не переношу. Поэтому ем только одиночество. А ты вся пропитана им. Как будто никогда не знала семьи и друзей. Девочка замерла. Я чувствовал смятение и сильную злость. На меня. Но вдруг злость полностью пропала. Осталось только грусть. Кажется, мои слова слишком сильно ударили по ее состоянию. — Ты так и не сказал, что хочешь от меня. — Партнерство. В ее голове подскочил уровень интереса. На вкус он, как грязь, да и пахнет не лучше. Слишком много его в сознании людей. — Я ем твое одиночество, а ты не рассказываешь о том, кто я. — Очень странно ты предлагаешь дружбу. Дружбу? Разве я предлагал дружбу? Я буду ее есть, а она будет хоть немного радоваться жизни: где здесь дружба? — Я не совсем понимаю, о чем ты, но… ты согласна? За дверью послышалось шуршание, и скрежет металла. Вдруг дверь распахнулась, и я упал на пол внутри квартиры. — Ты странный. И уродливый. Я пару раз моргнул. — Но мне слишком скучно. — Это значит «да»? — неуверенно спросил я. — Это значит «заходи». Девочка отошла в сторону, дав мне пространство, чтобы встать. Я перевернулся на живот и с кряхтением все же смог подняться. Она была на голову ниже меня, но глубина ее глаз заставляла сомневаться в этой разнице на ментальном уровне. — Вон там моя комната, — сказала она, указав рукой в сторону. — Садись, где хочешь. Я завороженно прошел внутрь, но на полпути в коридоре остановился. — Ты точно уверена? Я очень голодный. Сама понимаешь. — Не понимаю, — сказала она чересчур уверенно. — И пока не пойму, от тебя не отстану. Она хлопнула меня по спине, выхватила из-за моего уха карандаш и прошла вперед. И теперь уже я стал сомневаться, кто кого съест. # # # # #