Кровью и пламенем

Олег сидел на обитой тканью скамейке. Очень тихо и скромно сидел, как примерный школьник на экскурсии в богатом музее. Спина неестественно, до хруста затёкших суставов прямая, ноги вместе, пальцами судорожно, словно человек на обрыве в спасительную ветку, он вцепился в колени, обтянутые непривычной мягкой тканью классических чёрных брюк. Воротник водолазки высокий, плотный. Слегка затрудняет дыхание, заставляет держать подбородок поднятым, смотреть только вперёд и чуть вверх. Цепочка кулона непривычно лежит поверх ткани, придавая всему его облику некоторую неестественность, почти женственность. Расстёгнутый плотный пиджак сковывает движения плеч. Новые туфли кажутся испанскими сапогами даже с учётом сплошной мозоли вместо кожи ног. Единственное, что спасает и вселяет уверенность — приятная тяжесть боевого пистолета в тайной кобуре, скрытой под пиджаком. Увы, от навязчивой фоновой мысли о том, что распятый на электрическом стуле он чувствовал бы себя куда лучше, пистолет спасти не мог. — Ты просто прекрасен. Чужие руки ложатся на плечи, гладят, сжимают сквозь ткань. Чужое присутствие обдаёт жаром, от чужого взгляда по телу проходит дрожь. Олег закрывает глаза. Буквально сутки назад всё было совершенно не так. Олег двигался, кажется, на одном чистом упрямстве. На инстинкте, на глубинной, звериной жажде жить. Той, что заставляет тебя шевелиться, даже если по факту ты уже труп. Можно вырвать сердце — и человек ещё успеет увидеть, как оно выглядит. Можно перебить позвоночник — и пока не откажут последние мышцы, человек будет пытаться ползти. Можно отсечь башку — и человек ещё будет пытаться дышать, пока до мозга не дойдёт, что ни воздуха, ни крови он уже не получит. Кровь. Она тянулась за ним, словно грёбаная ковровая дорожка, словно след рухнувшего самолёта. Сколько повреждений способно пережить его тело? Когда они станут настолько критичными, что двигаться станет невозможно? Трудно было сказать, почему Олег полез. Когда-то, в далёком детстве, он уже видел подобные вещи. Проявление — это страшно. Всегда страшно. Особенно, если сущность приходит в этот мир через близкого человека. Твой близкий вроде бы и не особо сильно меняется. Разве что эмоциям время от времени поддаётся легче обычного. Глубже в них падает, с бОльшим трудом выгребает. Иногда не помнит, что делал. Ходит во сне. Говорит с собой. Рисует страшные вещи. Ужасно то, что почти всё это можно списать на обычные человеческие причины. Приступы вдохновения, обилие кофеина, плохую погоду, астму… а потом обнаружить, что это не так. Звуки долетали до Олега, словно сквозь беруши в стрелковом тире, мир плыл перед взглядом, фокусируясь лишь на том, что он никогда не хотел бы увидеть в здравом уме. Шаги. Шлепки босых ног по паркетному полу. Резкие, чёткие, широкие — ни капли нервной дроби, которая была в суетливой беготне Серёжи. Уже одно это должно было Волкова насторожить. Не насторожило. И за эту оплошность придётся дорого заплатить. — Живой… надо же. Я впечатлён. Он присел рядом на корточки, склонил голову набок. Его ступни были в крови, как и руки: она медленно стекала с изящных пальцев, с удлинившихся, потемневших, ставших похожими на когти ногтей. При взгляде на них словно огнём вспыхнули все следы ударов: на лице, плечах, спине, глубокий след на груди. Отзвуки его собственного крика в тот момент всё ещё метались в сознании Волкова. Ему в грудь будто разом вогнали пять раскалённых ножей. — Засунь в жопу свои впечатления, — прохрипел Олег. Резкий удар — и он уже лежал на спине. В следующий миг стало трудно дышать: монстр улёгся прямо на него, сложил руки, давил прямо на грудь. Его, судя по всему, ни капли не смущал вес носителя. И то, какую муку он может причинить. Жар дыхания обжёг лицо, зубы легонько прижали мочку уха. Взгляд. Этот дьявольский взгляд. У Сергея были глаза невероятной красоты — такие принято было называть фиалковыми. Волков всегда тонул в них, буквально растворялся под их взглядом. Глаза чудовища были жёлтыми. Расплавленное золото, раскалённая лава, адское пламя. Крик животного ужаса застревал в лёгких при взгляде в эти глаза. — Зря ты так. Я не хочу тебя убивать. Всё-таки ты для носителя дорог. Олег прикрыл глаза. Дорог. Да, он знал об этом. Знал, когда они впервые, неловко — тайком! — поцеловались в старшей школе. Знал, когда при свете тусклой лампы в тесной комнатке общежития случилось нечто большее. И знал, боже мой, знал прекрасно — когда расставались. Когда ушёл в армию, безжалостно отрубив, что всё было лишь детской игрой и бредом на фоне гормонов. Он помнил слёзы в глазах Сергея. И помнил, как грыз жёсткую подушку в казарме, чтобы сдержать злой вой, когда понял, что не было никакой игры: всё было по-настоящему. Изящные, красивые пальцы прошлись по лицу, оставляя влажные разводы, скользнули меж губ. Вкус собственной крови на языке стал сильнее. — Он страдал, когда ты ушёл. Он так нуждался в тебе, а ты его бросил. Думаешь, я мог остаться в стороне, предать его, как это сделал ты? Олег дёрнулся всем телом. Но сказать ничего не успел — сильная рука сдавила горло, лишая остатков кислорода, делая абсолютно беспомощным. Монстр держал его и, словно плетью, хлестал беспощадной правдой. Ни сбежать, ни укрыться. Тварь получила свою добычу и не спеша её смаковала, растягивала удовольствие, пила его страдание, будто дорогое и редкое вино. Тварь улыбалась ему, зная точно: никуда он не денется, ничего он не сделает. Олег Волков не сможет причинить вред Сергею Разумовскому. Птица наклонился ниже и провёл языком по лицу Олега. Выпрямился, выгнулся чуть назад, издав стон, полный блаженства. Словно наяву Олег видел за его спиной чудовищные тени раскрывшихся вороньих крыльев. — М-м-м, мне это нравится. Значит, готов на всё ради него, человечек? — монстр снова склонился, впиваясь ногтями в плечи, заглядывая в глаза. — Даже забрать его одержимость себе? — Да, — Волков оскалился. — Это так не работает. Но кое-что сделать ты действительно можешь. Демон склонился к уху. И Олег слушал. Слушал страшные слова, слушал фактически приговор на всю жизнь. При этом он с бессильной злостью чувствовал: тварь знает, что выбора нет. Зверь просто очень любит играть. И любит, когда его игрушки корчатся и бьются в агонии. Душой и телом. Мир скрылся, растворился за пеленой едкого дыма, утонул в бушующем пламени. Птица выдыхал — Олег вдыхал. Выдыхал Олег — вдыхал Птица, практически урча от какого-то своего, больного наслаждения. У Олега были женщины за год разлуки, был даже один парень — когда он пытался забыться, забыть, отвязаться от прежней жизни. Но никогда и ни с кем он не целовался так зло, так огненно-страстно, так жадно, разрываясь и выгибаясь не от прошивающей всё тело пьянящей, замешанной на боли и крови похоти, а от бьющей прямо в мозг смеси лютой ненависти и безумной любви. Птица стонал, изгибался, скользил руками по сплетённым телам, отбрасывал пальцами за спину пряди сверкающих медью на солнце волос. Олег только и мог, что двигаться в такт, подчиняться ритму этого безумного танца, впиваться пальцами в нежную бледную кожу, впиваться зубами в плечи и в пальцы, собирая с них свою и чужую кровь, чувствуя, как спящая с давних пор сила напалмом струится по венам, слыша вновь и вновь крики ужаса и чувствуя запах сгоревшей в том пламени плоти. Он горел, кричал и метался, а смех демона отдавался эхом в воспалённом мозгу, в захлестнувшей весь зал, всю Башню, весь мир волне удушающего сумасшествия. Когда Волков пришёл в себя, он услышал тихие всхлипы. Сергей сидел на полу и рыдал, водя уже нормальными пальцами по лицу и телу Олега, по вновь целой коже, по груди, где не было и следа. Олег поднял руку и ласково стёр солёную влагу с лица Разумовского, позволил прижаться к своей ладони, зарыться в объятиях, в привычных с детства попытках спрятаться от всего мира. Пусть бесы смеются и пляшут, празднуя очередную победу. Олег найдёт способ с этим покончить. Даже если ценой будут чужие жизни. Потому что для него дорога лишь одна. Они справятся. Вместе.