Четырёхстопный вальс

"Ты станешь рыцарем, мой сын. Будешь защищать слабых." Это – одно из первых воспоминаний Дилюка. Не самое первое – чётко разложить их по порядку вообще не представляется возможным – но в соседних воспоминаниях он впервые ударяет деревянным мечом по чучелу и нелепо крадёт с кухни крынку молока для приблудной кошки, так что их тоже можно подвязать к этому правилу. Защищать слабых. К десяти годам в чулане у Дилюка несколько последовательно выкованных на заказ мечей – по одному на каждые добавляющиеся сантиметры роста – а ещё арфа, три пухлых пособия по уходу за разными сортами винограда, "Этика и эстетика" от автора с трудновыговариваемым именем и одни разорванные на коленках дорожные брюки. Если бы не Аделинда, они были бы ещё в грязи и крови, если бы не Эльзер, отец уже бросил бы их в печь, но Дилюк с самого детства уяснил, что память изменчива. Память надо подкреплять предметами. Или людьми. Правда, Кейа так старательно норовил улизнуть первые месяцы, что пришлось... Ладно, не суть. В десять лет Дилюк с одноручником наперевес уже сопровождает практически каждую торговую повозку своего отца, за что получает пригоршню моры, стакан яблочного сока и бесценную возможность слинять с занятий по основам философии и этикета. Отец, если верить подслушанным под дверью разговорам, практически отчаялся воспитать из Дилюка утончённого дворянина, и Дилюк приложит все усилия, чтобы отец отчаялся окончательно. Хиличурлы, благо, не пользуются вилкой и ножом. В этот день дождь занимается такой сплошной стеной, что повозку приходится развернуть на полпути. Если Сидровое озеро снова выйдет из берегов, они застрянут в Спрингвейле, а если они застрянут в Спрингвейле – дальше Дилюк не слушает, потому что в очередной вспышке молнии, проблеском осветившей серый пейзаж, видит выбегающих из-за придорожной скалы хиличурлов. – Враг! На два часа! – Дилюк выпрыгивает из повозки и одним движением извлекает меч. Рыцарь с ними сегодня всего один, мужчин, умеющих держать оружие, ещё трое. Мальчишка на прилегающей дороге, которого оттесняет к утёсу увесистый митачурл, совсем один. Дилюк уворачивается от дубинки первого хиличурла, отпинывая второго прыгает на щит к третьему, и в один длинный прыжок перемахивает через всю свару разом. Он оскальзывается при приземлении и лишь чудом не нанизывается на собственный меч. Мокрая чёлка липнет к лицу, набравшая воды рубашка мешает двигаться – синеволосый мальчик, не замеченный никем, кроме митачурла и Дилюка, безропотно продолжает пятиться в собственную могилу. Он не кричит – теперь, когда Дилюк приблизился, он может сказать наверняка – а единственный не залитый кровью глаз невидяще таращится на возвышающегося над ним монстра. Кухонный нож, зажатый в двух кулаках лезвием вниз, мальчишка ловчее вогнал бы себе в живот, чем хоть куда-нибудь в тело врага. Дилюка ещё в семь лет научили правильно держать оружие, и вот так оружие не держат. Не когда хотят защитить себя. – Беги! – кричит Дилюк что есть мочи и на бегу отстёгивает бьющие по бедру ножны. Митачурл нехотя заносит топор. "Если не можешь победить силой – бей по слабым местам" – сказал как-то заместитель магистра Варка. Мальчишка замечает Дилюка и со звоном роняет нож. "Дитя моё..." – мягко шепчет над ухом чужой женский голос, и Дилюк вихрем подсекает митачурлу заколенные связки. А в следующий миг его клинок занимается пламенем. Всё тело обдаёт волной жара. – "Мой мальчик." Митачурл ревёт во весь голос, заваливается, и Дилюка хватает только на один рывок – подлететь к мальчишке и толкнуть его прочь. Ноги разъезжаются на мокрых камнях, и Дилюк, падая, в кровь рассекает колени, а в следующий миг успевает только выставить перед собой клинок, чтобы туша митачурла упала прямо на лезвие. Дилюк отправит его на тот свет, разве не для этого его заметили архонты? Дилюк защитит слабого. Чудище кричит прямо ему на ухо, наваливается сверху, сжимая весь мир до протяжного вопля, мокрой чёрной шерсти и капающей на ладони и лицо крови. Руки вот-вот подломятся от нечеловеческой тяжести, мелкие камни глубже впиваются в колени, и боль с напряжением со стремлением со страхом Дилюк орёт что есть сил. А в следующую секунду всё вспыхивает. Они не вспоминают об этом дне – не в разговорах друг с другом – но Дилюк, глядя на огибающий смуглую ладонь оплавленный шрам, в тысячный раз задаётся вопросом, почему на нём самом в тот день не осталось ни одного ожога. Или, вернее, так: почему незнакомый мальчик бросился голыми руками доставать его из-под горящей туши? – Юный мастер, ты витаешь в облаках. Соберись. – шрам двигается, когда Кейа сжимает ладонь Дилюка, и Дилюк, сжимая его руку в ответ, заходит в разворот. – Стоп-стоп-стоп! – бьёт в ладоши пожилая учительница танцев. Музыка останавливается. – Слишком рано! Юный Кейа, если вы будете и дальше отвлекать юного мастера, нам придётся задержаться до самого ужина. – Не-ет, только не это, мадам Грюйер! – притворно жалобится Кейа и выскальзывает из рук Дилюка. – Спина затекла ещё два часа назад, я завтра совсем не разогнусь. – Юный мастер Дилюк, это очень важный вечер. Чтобы произвести правильное впечатление, вам нужно безукоризненно вести себя на торжестве. В том числе – правильно танцевать. Кейа, привалившийся спиной к деревянной колонне, буравит Дилюка тёмным взглядом из-под чёлки всё то время, что мадам Грюйер объясняет, как жизненно важно станцевать с табуном будущих невест, когда тебя в 14 лет представляют к званию капитана юношеского корпуса рыцарей Ордо Фавониус. Засранец. Кейа, гибкий то ли от природы, то ли по привычке, приноровился к классическому танцу ещё в первый день, хотя как раз ему это было не обязательно. А вот Дилюка мадам Грюйер мучила уже целую неделю, и замечания её за эту неделю оставались неизменными: – "Спину прямее! Плечи мягче! Да не тащите его как мешок с капустой!" – передразнивает Кейа, огибая сваленные возле погреба старые бочки. Мадам Грюйер спустя ещё три часа упражнений решила, что с неё на сегодня достаточно, и под ручку со своим пианистом удалилась в гостевой домик, а Кейа уволок Дилюка прогуляться перед ужином. – Знаешь, меня даже удивляет, как ты умудрился за неделю не продвинуться ни на грамм. Ты нарочно? – Отстань. – отмахивается Дилюк, и Кейа с улыбкой вспрыгивает на придвинутую к погребу скамью, взъерошивает себе чёлку. – Я, Дилюк Рагнвиндр, с благодарностью принимаю пост капитана Ордо Фавониус. – Кейа кладёт ладонь на грудь и напускает на себя серьёзный вид. – Безопасность граждан Монштадта была и остаётся для меня делом всей жизни, и теперь, когда я... У Дилюка вспыхивает лицо. Он пинает скамейку, и Кейя, с секунду покачавшись в поисках баланса, с хихиканьем приземляется рядом. Дилюк хватает его за грудки. – Где ты её прочитал? Мало было Дилюку ненависти к дурацким танцам и дурацким официальным приёмам – дурацкая речь на награждение, которую он несколько раз украдкой пытался написать, удостаивается ещё одной порции ненависти. – ... Но, к большому сожалению, я не смогу порадовать прекрасных дам своим танцем, потому что двигаюсь хуже, чем соломенное чучело на верёвках. Стыд обжигает нутро. – Я убью тебя. – Да-да, Дилюк. Минимум три раза в день. – усмехается Кейа и отклоняется так, что почти повисает на собственных лацканах, сжатых в кулаках Дилюка. – А ещё ты покраснел как закатник, ты же в курсе? Вот бы разжать руки, и тогда он грохнется на землю. Дилюк напрягает спину и руки и тянет Кейю на себя. – А ну стой нормально. – Вот ты, знаешь, хорошо умеешь угрожать и приказывать. – в надвинувшихся густых сумерках Кейа почти исчезает, оставаясь только ощутимым весом в руках Дилюка. – Это отличные качества, которые сделали тебя капитаном. Но танцевать они тебе не помогут. – Я не хочу танцевать. – бурчит Дилюк, стараясь звучать не уязвлённо. – Тогда бы ты отказался от отпуска на эту неделю, правда ведь? – Кейа наконец выпрямляется, и у Дилюка освобождаются руки. – Давай попробуем чуточку иначе. Любопытно. – Как? – Дилюк чувствует, что подходит к кромке изведанного, и ему хочется перекинуть ногу через эту кромку. Кейа мягко снимает одну его руку со своего лацкана в свою, второй перехватывает за талию. Дилюк втягивает воздух носом, когда раскрытая ладонь касается его спины через одну только рубашку – без пиджака или пальто или рыцарских лат. – А теперь медленно. – смешавшийся с сумерками, на улице Кейа оказывается гораздо ближе, чем был в особняке, и его негромкий голос сокращает допустимое расстояние до предельного. Дилюка сковывает, оставленная на груди Кейи вторая рука непроизвольно сжимается, спина наливается тяжестью. Кромка изведанного горит. – Ещё медленнее. – шепчет Кейа, и Дилюк чувствует спиной невесомые поглаживания, мягкие, почти ласковые. Дилюк буравит взглядом грудь в чёрной водолазке, отделанный золотым шитьём пиджак, ниспадающий хвост синих волос в нескольких сантиметрах от собственной ладони. Дилюк отпускает лацкан и касается этих волос. Мягкие, в десять раз мягче, чем его собственные, мягче хлопка наволочек, мягче тщательно выдубленной кожи отцовских перчаток. Где-то в сокрытом мраке раннего детства Дилюк не хотел, чтобы одна женщина уходила. Он запомнил только собственные рыдания взахлёб и гладкую, скользкую ткань её платья, за которое он безуспешно хватался, пытаясь её удержать. Сейчас он уже не мог сказать, было это сном или явью, было ли это вообще. Кажется, таков на ощупь шёлк. – Готов? – голос Кейи обнаруживает Дилюка посередине пропускания пальцев через синие пряди, и Дилюк выпутывает руку и опускает на чужое плечо. Кромка изведанного сглаживается. – Готов. Кейа отсчитывает себе под нос "раз-два-три" и тянет Дилюка за собой. Первые несколько кругов даются, как и прежде, со скрипом, с заплетающимися ногами, с чертыханиями и попытками перехватить инициативу, но, с каждым следующим заходом на "раз", грация, с которой двигается Кейа, увлекает Дилюка всё надёжнее. Приручает, переламывает, подчиняет его себе. И Дилюк превращается в ведомого быстрее, чем мог от себя ожидать. За плечом Кейи кружится особняк, мелькают ряды винограда, погреб, бочки, огоньки светлячков, зажигающиеся звёзды. Дилюк не узнаёт свои податливые ноги, послушную спину и глубокое, не сбивающееся дыхание. Дилюк не узнаёт себя. – Нравится? – Кейа мурлычет, склоняя голову набок, и Дилюку на мгновение кажется, что отвечать не стоит. Что ответ прервёт танец, что Кейа исчезнет так же легко и неотвратимо, как всегда исчезал после светских приёмов в их доме, как пытался сбежать из дома с ещё не зажившими ожогами на руках, как исчезал за правдоподобными улыбками на любые вопросы о своём прошлом. Шёлк выскальзывает у Дилюка из рук. – Я... – Дилюк не может вздохнуть, и Кейа останавливается посреди движения. – Только в лицо не бей, ладно? – вопрос угадывается как риторический ещё по интонации, так что в момент, когда Дилюк собирается осведомиться, что Кейа натворил на этот раз, Кейа уже оказывается мягким теплом на губах и пьяным бесстрашием смотрящего в упор глаза. Что-то в животе ухает вниз. Кейа целуется уверенно, и хоть Дилюк подозревал, что Кейа встречался с кем-то в городе, своими глазами он этого никогда не видел, а собирать сплетни ему было некогда. Теперь же Дилюку кажется, что он наконец поймал Кейю с поличным. А ещё Дилюку кажется, что у него подгибаются ноги, когда Кейа ведёт ногтями по его пояснице. Только крепко обхватывая Дилюка обеими руками, Кейа доказывает, что ему не кажется. – Шшш, ваше капитанское величество юный мастер Дилюк. – волнение Кейи, как лягушка под камнем, прячется под каждым из этих проговоренных титулов. – Когда будешь целовать свою будущую невесту, так же по стеночке сползать начнёшь? И Кейа исчезает. То есть, он ещё здесь – Дилюк чувствует тонкое плечо под ладонью, поддерживающую руку на пояснице, перехватывает тяжёлый и горький взгляд – но охраняющие Кейю слои захлёстывают друг друга в мгновение ока. Ещё секунда, и он выглядит так, будто они только-только переступили порог поместья, чтобы выйти на свежий воздух перед ужином. Дилюк даже не уверен в том, что этот поцелуй только что ему не привиделся. Он облизывает нижнюю губу. – Кейа? – М? – Кейа с отстранённой формальностью проверяет, устоит ли Дилюк на своих ногах, и в тех же руках, в том же расстоянии между ними нет и грамма толькошной близости. Когда Кейа наконец отстраняется, Дилюк уже не знает, из какой роли и что ему сказать. – Мальчики, ужин! – кричит из особняка пухлая кухарка, и Кейа в ответ машет ей рукой. – Идём! Поясницу, до этого согретую тёплой ладонью, холодит ветерок. – Я не буду бить тебя. Ни в лицо, ни куда-либо ещё. – Дилюк смотрит на Кейю, и всего один из тысячи его слоёв на секунду приоткрывается. Кейа смаргивает запрятанную за бесстрашие неуверенность. И захлопывается окончательно. – Поблагодаришь меня после танца с Джинн. – Кейа отворачивается и уходит к поместью. – Только не упусти нужный момент. На пути к дому Дилюк всматривается в покачивающуюся прядку на макушке Кейи. – Что за момент? "Дилюк, мой мальчик. Помни, ты одарён великой силой. Ты должен всегда поступать правильно, только тогда тебе не придётся сожалеть о содеянном" Это отцовские слова. В свои четырнадцать лет Дилюк наполнен гордостью своего отца под самую крышечку. Поступает правильно. Поэтому, когда под конец длинного душного вальса Джинн прикрывает глаза, напрягает спину и несмело тянется вперёд, Дилюк понимает, что этот момент – сейчас. Но на этот раз от касания губами с ним не происходит ничего необычного. Кроме неприятного ощущения липкой помады. Правильно ли это? – Дилюк... – голос отца свистит, срывается на шёпот. – Дилюк, ты в порядке? Защищать слабых – правильно. Получить глаз бога – правильно. Поступать правильно – правильно. – Дилюк, где Кейа? Кейййааааа... – скрежещет отец, и его голос срывается на истошный вопль боли. Тот митачурл восемь лет назад вопил точно так же – успевает осознать Дилюк, прежде чем крик наваливается на него могильной плитой, вдавливается в голову и орёт изнутри неё. Дилюк должен встать и обогнуть повозку, чтобы оценить ситуацию. Дилюк не шевелится, надеясь, что в неистовом крике ещё хоть на секунду промелькнёт знакомый голос, но бесконечное время тянется в бесконечных воплях. С ближайшего к нему тела Герберта вниз по булыжникам, медленно, впитывая дорожную пыль, ползёт кровавая дорожка. Дилюк поднимается на ватные ноги и призывает двуручник в ватные руки. Захлёбывающийся визг резонирует с самими костями. Когда Дилюк делает шаг из-за угла уцелевшей повозки, Крепус Рагнвиндр уже и близко не похож на себя. Увеличившийся вдвое, наполовину распавшийся на угли, растёкшийся на какое-то месиво. Алый кристалл горит на уцелевшей руке, и граница его сияния совпадает с границей нетронутой плоти. Крепус Рагнвиндр стихает, перезаряжается чавкающим вдохом, и визг снова закладывает уши. Дилюк Рагнвиндр вертикально заносит клинок рукоятью вверх. Вибрирующие кости зарождают жар, тёмное лезвие набирает пламени, и Дилюк отпускает удерживающую двуручник мышечную силу. Двуручник вонзается в середину изуродованного тела, и визг стихает. У Дилюка звенит в ушах. Где Кейа? Джинн. У Дилюка нет сил вытащить клинок из земли. Кейа? В городе, отпросился пораньше со службы. Где? Капитан! Архонты, мастер Крепус! Дилюк... Юный мастер Дилюк? Мастер Дилюк. – Мастер Дилюк? – горничная Хилли просовывает голову в дверной проём и втягивает голову в плечи, встречая взгляд Дилюка. – Кейа... Сэр Кейа, он приехал. У Дилюка абсолютно пустая голова, как свежая бочка. У Дилюка пустое тело. У Дилюка пустое сердце. Он поднимается из кресла, в котором без движения проводил вчерашний закат и встретил сегодняшний серый рассвет. За окном занимается дождь. У Дилюка вместо глаз – две большие пустыни. – Пусть войдёт. – Мастер Дилюк, вам надо поесть, вы уже три дня ничего... – запинающимся от волнения голосом, как междометие, Хилли пытается оттянуть их встречу. Дилюк знает. – Пусть. Войдёт. Нарисовавшийся за спиной Хилли Кейа кладёт руку ей на плечо и мягко оттесняет в сторону. Он осунулся, и в его взгляде Дилюк узнаёт свой. Мёртвая пустошь. – Хилли, дорогая, не беспокойся за нашего мастера. Лучше затопи камин пожарче, а то я весь продрог, пока добирался. Хочется согреться. – Кейе не составляет труда очаровательно улыбнуться горничной, и так же просто он убирает эту улыбку в карман, стоит только двери за ней закрыться. Горизонт покачивается, и Дилюк для уверенности приваливается бедром к спинке кресла. Кейа прислоняется спиной к двери. – Где ты был? – Дилюку некомфортно в загущающейся тишине, но уже не так одиноко. Сквозняк тянет от двери спитый шлейф. Кейа получил разрешение на алкоголь всего полгода назад, и с тех пор Джинн только и делала, что таскала его из кошкиного хвоста до казарм. В обратную сторону Кейа ежевечерне добирался сам. Из плюсов – он перестал кричать по ночам. Из минусов – приходилось следить, чтобы он спал на животе, чтобы во сне не захлебнулся рвотой. Нейтральный факт: за эти полгода Кейа впервые появляется в особняке. – В кошкином хвосте. Знаешь, Диона просто изумительно... – Кейа вздыхает на полуслове, как будто одна эта реплика разом вычерпала все его силы и терпение. – Ладно. Я... – Отец звал тебя. – спинка кресла больно вдавливается в кость, и Дилюк держится вертикально на одном упрямстве. – Спорю, он и тебя звал. – Кейа беспокойно переминается с ноги на ногу, и Дилюк не узнаёт его в этом. – Своего сына, единственного наследника. – Кейа. – Знаешь, я... – Кейа начинает, развязно всплёскивая руками, но тут же опадает, будто не в силах сам себя взбодрить этой напускной лёгкостью. – Я... Я шпион, Дилюк. – Я спущу тебя по лестнице. – раздражение чешет руки. – Это потому, что ты думаешь, что я шучу. – Кейа мерцает от неуверенности, и Дилюк вглядывается пристальнее. – Но я не шучу. Так, ещё раз. – Ты – кто? – Я шпион. – на этот раз Кейа говорит увереннее. – Ты когда-нибудь слышал о Кхаенри'ах? Может и не слышал, здесь вообще о ней почти никто не говорит. Даже упоминания в книгах выжжены... – Ты рехнулся. – Дилюк прикусывает щёку изнутри. Кейа, конечно, много раз был пойман на мелкой лжи – она уже настолько приелась, что Дилюк почти привык не замечать, как Кейа врёт. Тем более, что зачастую его враньё служило для создания благополучных иллюзий. Кейа врал, чтобы прикрыть, что загибается, или чтобы прикрыть, что всё катится к чертям собачьим. За эти восемь лет Дилюк тоже смог его разгадать. Но Кейа никогда не врал, чтобы прибедниться или подставить себя под удар. Следовательно, он просто двинулся рассудком. – Дилюк. – Кейа улыбается совсем жалко. – Немудрено с горя пропить себе все мозги. Ты должен был приехать сюда, как только узнал о... – слова застревают в горле, и Дилюк делает паузу на понимание того, о чём он не может сказать. – Узнал о том, что случилось. А не... – Дилюк, я в своём уме. Архонты. – Почему сейчас? – у Дилюка проседает голос. – Когда Крепус Рагнвиндр жизнью защитит кровного сына. – губы Кейи сводит судорогой. – И краденый глаз порчи будет явлен миру. Тогда шестерни начнут свой ход. – Что... – Дилюк отлипает от кресла, и Кейа весь подбирается. – Это? – Пророчество. Дилюк всегда был не только ловким, но и сообразительным мальчиком. Не зря же он стал капитаном. – Ты знал, что отца убьют. Теперь уже Кейа не смотрит на него. Кейа смотрит в пол и хмурится. – Ты знал! – Дилюк в три широких шага покрывает длину комнаты и, не размениваясь на предупреждения, пытается ухватить Кейю за шею, чтобы удавить на этом самом месте. – И ничего не сделал! Кейа, однако, пусть и пьяный, успевает увернуться, нырнув вниз, так что Дилюк пинком впечатывает его в дверь. – А ты думаешь, у меня было много вариантов. – Кейа сплёвывает кровь с разбитой губы, когда уворачивается от второго удара и откатывается Дилюку за спину. – Ты не самый умный на свете, мастер Дилюк. – Паршивая овца. – Дилюк призывает двуручник и наступает. Размахнуться в кабинете он не сможет, но если выбросит клинок как копьё... – Вынь золотую ложку из задницы, ваше величество. – Кейа распахивает окно, выскакивает на балкон и сигает вниз. Дилюк всё делает правильно. Если Дилюк ошибается и ему приходится сожалеть о содеянном, он приложит все усилия, чтобы исправить свою ошибку. Если Дилюк не может вернуться на восемь лет назад и увидеть, как митачурл размозжит синеволосую голову о скалы, то он сам станет этим митачурлом. Что вообще Кейа успел нашпионить за то время, что сбегал из поместья, тренировался с мечом или выполнял поручения в Ордо Фавониус? Что сказал бы отец, если бы узнал, что его родной сын спас того, кто мог предотвратить его смерть – и не сделал этого. Молния взрезает дождливый день, и Дилюк прыгает с балкона вслед за Кейей. Кажется, он там согреться хотел? Когда Дилюк видит Кейю, оказывается, что он сбежал буквально до края виноградников и встал как вкопанный под проливным дождём. И снова Дилюк бежит к нему в скользкой грязи, и снова у Кейи взгляд мимо и безвольный клинок в руках. – Они придут за мной и отомстят этому миру! – кричит Кейа сквозь дождь. – Им будет не за кем приходить. – выдыхает Дилюк сам себе, тормозит, заносит клинок за левое плечо и с силой стискивает рукоять, передавая мечу свою силу. Он покончит со всем одним махом. Он убережёт то, что ему дорого – хотя бы со второго раза. Он взмахивает клеймором, и огромная огненная птица отрывается от клинка и мчится к Кейе, не притушив ни одного пера под проливным дождём. Кейа бросает меч на землю. Дилюк не отрывает от него взгляда, поэтому застаёт момент, когда фигуру Кейи со всех сторон окружают ледяные лезвия. Испаряются под натиском феникса, появляются вновь и тушат каждый язык пламени, пытающийся дотянуться до предателя. Глаз бога – величайшее благословение Архонтов. Дилюк сжимает клинок крепче и подбегает на расстояние удара мечом. Плевать как, но он это сделает. Плевать, будет ли это правильно. Дилюк спас Кейе жизнь восемь лет назад. И сейчас он заберёт её обратно. От первого удара о щит рукоять меча становится ледяной. "Помни, ты одарён великой силой." От второго удара у Дилюка сводит пальцы рук. "Ты должен всегда поступать правильно, " От третьего удара он перестаёт чувствовать ладони. "только тогда тебе не придётся сожалеть о содеянном." Кейа, провалившийся в ступор, будто оглохший, сжимает в пальцах ярко-голубой глаз бога, и тот, словно трава-светяшка, бросает мягкий свет на его лицо. Дилюк стоит достаточно близко, чтобы расслышать, как он шепчет самому себе: – Архонты... Дилюк думает выпустить феникса снова, но знает, что это бесполезно – глаз бога просто снова выставит крио щит. – Они не придут. – Кейа поднимает на него отупелый взгляд мутного от накатившего открытия глаза. – Меня заметил Архонт. Дилюку плевать. Дилюк намерен разорвать его на части даже если для этого придётся попрощаться с руками. Кейа сжимает глаз бога на уровне груди и наклоняется поднять собственный меч из грязи. Дилюк заносит клинок в четвёртый раз. Крупные льдины, кружащие вокруг Кейи, наконец разбиваются, и их мечи скрещиваются с влажным лязгом. Кейа умело перенаправляет тяжёлый двуручник в сторону и отскакивает на несколько шагов назад – ровно настолько, чтобы Дилюк не разрубил его поперечным взмахом меча. Текучий. Как шёлк. Кейа шально смеётся. – Ну что, Дилюк, теперь ты хочешь убить меня? – Кейа крутит меч в руке и принимается кружить вокруг Дилюка. – Где тот мальчик, который в одиночку бросился на митачурла? – Ты... – Дилюк задыхается от злобы. – Ты предал меня! – О, прости. – Кейа прячет глаз бога в наружный карман пальто. – Как жаль, что архонты предали и тебя тоже, дав мне вот это. Кейа берётся обеими руками за рукоять меча, и льющая с неба вода осыпается с лезвия ледяной стружкой. – Теперь ты не сможешь меня убить. Крио архонт, будь ты проклята. Дилюк обязан попытаться, ещё хотя бы раз. Даже если это не вернёт ему отца, не отмоет его собственную совесть, не убъёт Кейю и не сделает его прежним. Злые слёзы застилают глаза, когда Дилюк заносит клинок за плечо снова, наполняя его своим огнём. – Давай!!! – орёт Кейа, и Дилюк выпускает феникса. На этот раз он зажмуривается, чтобы не смотреть на то, как Кейа отбивается от крылатой стены огня, поэтому слишком поздно понимает, что не просто сильно продрог под проливным дождём. Тело сковывает корка льда. – Я скажу тебе одну вещь, Дилюк. – Кейа с яростью смотрит в упор, и Дилюк чувствует металлический холод, прижатый к шее. – Ты больше не Рагнвиндр. – цедит Дилюк, сведённый ознобом от лютого холода. "Иначе на его месте был бы ты" Дилюк срывает с пояса глаз бога и швыряет его на стол капитана кавалерии. Ему тошно быть здесь. Сначала архонты защищают изменника, потом руководящие рыцари чтят ложь, потом... Потом Кейа за спиной у Рагнвиндров сторговывает жизнь сына за жизнь отца. Дилюку проще убить Кейю, чем признать, что он обязан ему жизнью так же, как обязан Дилюку сам Кейа. Дилюк хочет упасть грудью на свой двуручник, но есть ещё кое-что, что он обязан доделать, чтобы доказать, что отец не умрёт неотмщённым. Он надевает перчатку с алым кристаллом и пристёгивает сумки к седлу. Его ждёт крио архонт. И её прислужники.