До последней экспедиции остается

Говорят, что у Эрвина нет правой руки. Кем тогда является Леви? - Если план удастся, то мне с рекрутами придется отдать жизнь, тебе же - сражаться с звероподобным титаном. Леви смотрит сквозь командира, тот пытается уловить хоть одно доказательство его неравнодушия. Бровь бывшего капрала нервно дрожит, от глаз Эрвина это, конечно, не ускользает. Напряжение в кабинете, атмосфера, воздух (последнее, что они делят на двоих) - что резать ножом. В голове у Леви борьба и смирение двух сторон. Что если Человечество рассыплется, как иссохшая под армейским ботинком грязь, оставив в памяти только распахнутые глаза редкого личного состава. Да в их зрачках даже ужас не увековечится, - подростки, всего лишь мечтавшие увидеть... океан? Океан. Глаза. Эрвин. Черноволосый все так же смотрит сквозь. Второй вариант, наименее актуальный для подчиненного - рискнуть и никогда больше не увидеть... - Что? Я говорил четыре года назад о том, что без раздумий поставлю все на кон. Таков я, - уголки губ Смита приподнимаются в усталой, грустной, и что самое противное - утешающей улыбке. Леви даже не смотрит в глаза. Голова начинает болеть от того, как тремор перебивает тихий ход настенных часов в кабинете начальника. Дверь изнутри закрыта. На заваленном обрывками описей канцелярском столе стоит полуопустошенная кружка уже холодного кофе. Без сахара. Что-то всегда в глубине души побуждало Леви на мысль: "Умерев, он наконец попробует пить, есть, спать, бороться, как нужно. Пить - свежесваренное, есть - самое горячее и досоленное, спать хотя бы 5 часов в сутки, бороться... разве что лишь с собой. А может быть, максимум - с грязной посудой". Осекается. "Я всегда убираю за собой". Осекается вновь. "Я"? Что он забыл в счастливом мнимом будущем Эрвина? Так приятно представлять, что без всей этой войны они были бы близкими друзьями? "Какие к чертям друзья", - Эрвин смотрит напротив с отчаянием и бесконечными извинениями. - Таков ты, - вторил Леви прежде, чем непринужденно поправить лацканы свободно висящего рукава. Выглаженного, не оставленного без внимания. Даже для ПРИБЛИЖЕННЫХ - все еще солдат. Леви не соблюдал субординацию, не собирается и сейчас. Эрвин вновь прерывает тишину первым: - Иногда я хочу быть невоспитанным, чтобы прямо сказать тебе, как ты прекрасен в бою. И как будешь прекрасен в последнем. Конечно, ему не понять, как сложно Леви сглатывать этот тяжелый ком в горле. Это, очевидно, прощание, - оба знают. На поле боя просто не будет времени, почему не проститься заранее, без обид, да? Никто никому ничего не должен. - Цель, так долго горящая в твоем сердце... - начал Аккерман, скептически прикрыв глаза и отвернувшись, - Очевидно, с малых лет тебя не... - Думаешь, там только цель? Леви открыл глаза, не осмеливаясь поднимать затуманенный отчаяньем взгляд. Смит взял в ладонь ледяные пальцы разведчика и, помедлив секунду, почти с силой прижал к левой стороне своей груди. Почти клятва, только, наверное, сильнее. Первое, что сделал Леви после попытки начать снова ровно дышать, - отнял от крепкой груди руку, только зачем-то соскользнул пальцами на пуговицы рубашки, за них и зацепившись. - Не уходи, - как обычно в его обществе, просит Эрвин. Разведчик с трудом сглатывает, надеясь, что это приказ, но лицо не выдает ни одной эмоции. Да, до этого были моменты безупречного единения, только никогда это не уходило в паскудную феерию. Леви понятия не имеет, что такое любовь. Но до Эрвина он также не знал, что такое верность и цель. Каково это - слепо следовать? - Есть, - выдают побелевшие губы Аккермана до того, как их накрывают горячим и горьким поцелуем. Он шокирован, впервые он позволил рухнуть дисциплине многолетней армейской службы. Тогда почему он не колеблется, а сквозь болезненную дрожь голодно и жестко отвечает? Смит поощряет мужчину беззвучным тяжелым вздохом и склоняется, чтобы не прервать поцелуй. Он хватает пальцами два ремня на бедре разведчика, притягивая ближе. Леви протестующе шипит в поцелуй, но поддается, изгибаясь в пояснице. Эрвин борется между гордостью за исключительного солдата и бесконечным желанием. Такие, как Акерман, никогда не примут примитивщину вроде: "Я влюблен, и очень давно". С характерным щелчком отстегивается от амуниции главное оружие разведчика. В душном, непросторном помещении звучит неуместный стальной грохот. За окном рдеет последний для Эрвина закат. Подчиненный прерывает поцелуй, упирается лбом в грудь Эрвина и с нелепой расторопностью и гневом расстегивает на чужой рубашке пуговицы. Леви зачем-то глушит в себе рёв от фразы в собственных мыслях: "Его уже не спасти", пока Эрвин, сжимая ладонью бедро разведчика, тяжело вдыхает запах черных волос. Акерман пахнет железной стружкой, пылью и сосновым костром. Смит - выстиранным до хруста хлопком, канцелярией и отчаянием. Он выдыхает в чужую шею, когда чувствует, как Аккерман невольно изгибается в пояснице после первого поцелуя: - Что ты хочешь, чтобы я сделал? Леви останется полным идиотом, если ответит: "Остаться в живых", - правда ведь? Он спускает с широких плеч песочного цвета униформу, контролируя тремор. Кипельно-белый воротник разведчика раскрывается, отпускает галстук упасть на паркет. На щеках Аккермана проявляется нездоровый румянец, мгновенно замеченный командиром. Эрвин делает шаг вперед, между стройных бедер к запылившемуся футону, вдыхая с тонких губ растерянный вздох. Вслед за верхней одеждой на пол швырнули тонкое бельё. Леви снова вжался болезненным поцелуем, только бы командир не взглянул вниз, на обнаженное, и сейчас - как никогда уязвимое гибкое тело. - Сделай то, что давно хотел, - сипло роняет разведчик, скользя томным взглядом по подтянутому торсу вниз. Леви чувствует себя менее уязвимым даже после этой грязной реплики, лишь смотрит, как от страсти тяжелеют веки Эрвина, как полыхают совершенно неестественным и непривычным стеснением скулы Смитта. Но ведь романтике здесь не место? Акерман уверен, что успокоение и удовольствие наступает, преодолев резь и боль, потери и разочарования, всевозможные испытания. Когда медленно и нежно в него входит его... его начальник, его друг, его единомышленник, его самый безумный, его самый... - Леви... Тяжелый вздох в тонкую шею. Его самый... - Не смей останавливаться, - хрипит Акерман у левого плеча блондина, уже не замечая стекающие по острым скулам слезы. Эрвин не сцеловывает влагу с покрасневших от жары щёк, входит полностью, так, как не один раз видел во сне, так, как не брал никогда и никого. Нежное, но исписанное шрамами тело под ним кажется таким исключительным, особенным, Смит сходит с ума, буквально обесценив все "нельзя!" в своей голове. Аккерман податлив сквозь боль, будучи уверенный, что испытывал ранения куда более серьезные, чем...то, на что он сам и подтолкнул. Слёзы перестают, но на светлом футоне остаются мокрые тёмные пятна возле висков Аккермана. Но Эрвин склоняется и целует его. Целует с бесконечной заботой, немым посылом: "Мы можем остановиться, как только ты мне скажешь". На что разведчик обвивает сильную шею и лишь подставляется, непривычно изгибаясь навстречу ритмичным движениям. Вот так бы, наверное, и выглядело их счастье со стороны, но проницательный Акерман не спешит впускать это в сердце. Все кончено. Эрвин планировал проститься, не нарушая границ службы. Леви планировал проститься, не оставив себе в воспоминаниях еще и секс. Ни о каких полноценных близких отношениях речи и не шло. Все получилось так, как всегда происходит с руки командира: с риском, исключительной отдачей, невыносимой болью и, на всякий случай, прощанием и прощением. Их первый и последний раз. Акерман жмурится до белых пятен в глазах, отворачивается, одной рукой отталкивая склонившегося за поцелуем Эрвина. - Не хочу даже рожу твою видеть, - бросает дрожащим шепотом, тратя несколько мгновений на то, чтобы повернуться спиной, чуть выгнуться от боли и приподнять бедра для другой позиции. - Я полюбил тебя. - Это единственное, от чего ты меня не уберег. - ...И всегда буду. Аккерман всхлипывает и до боли стискивает зубы, Эрвин настаивает на своем, под медленные болезненные движения склоняясь к разведчику и осыпая сухими поцелуями вспотевшую спину. Он дышит через раз, видит, как жмурится разведчик, но даже не пытается унизить его жалостью и утешением. Оба знают, что это никогда не повторится. Леви чувствует, как безбожно и грязно он возбужден, и надеется умереть от стыда и отчаяния прямо здесь, на пыльном футоне, но стыд не наступает. Эрвин хмурится и ускоряет движения, предвидит их болезненный предел, зарывается носом в короткие и мокрые от пота черные волосы на затылке. Леви, потеряв счет времени, кончает первым, грубо помогая себе рукой, всхлипывает от того, как все иррационально и неправильно. Он не теряет самообладание, дрожит в мучительном оргазме, издает тихое "ахх...", замирает и даже не пытается насладиться этим чувством, выгоняет из тела эйфорию, пытаясь хотя бы сейчас не выглядеть жалко. Секс, который он заслужил: прощальный и отчаянный, повлекший за собой неясный и странный, но головокружительный от самого факта оргазм. В его ушах звенит, когда пик достигает Эрвина. Он обвивает брюнета рукой за талию, задерживает дыхание и вжимается мокрым лбом между острых лопаток. Наконец, спустя бесконечные шесть-семь секунд, отпускает себя и шумно, с хриплым стоном выдыхает. Начинает светать. Самое раздражающее пробуждение Леви: липко, грязно и жарко от непрошенных объятий. Эрвин во сне дышит ровно и почти незаметно, он спокойный, отпустивший то, с чем Аккерман никогда не смирится. Смит просыпается от картинно-наигранного раздраженного вздоха, но глаза не открывает. Аккерман слышит в хриплом заспанном голосе улыбку: - Не существуй титанов, я бы сводил тебя сначала на спектакль, потом в ресторан. Леви думает: "Не существуй титанов, мы бы и не встретились никогда", - досадная и гнусная истина. - Как ты хочешь, чтобы тебя похоронили? Я распоряжусь, - вместо этого так же сипло отвечает брюнет. - Так, чтобы мои солдаты могли навещать. Разведчик гладит большим пальцем их сплетенные ладони. Говорят, у Эрвина нет сердца. Кем тогда является Леви? До последней экспедиции остается несколько часов.