Хочешь немного тепла?

      Серёжа с детства любил дождь.       Любой дождь: и тот, что едва ощущался непокрытой головой, и тот, что мелодично барабанил по крышам, равномерно образуя лужи, и тот, который хлестал часами большой водяной стеной, под который выходишь и можешь сразу выжимать одежду, настолько быстро намокала. Вот он стоит посреди улицы, голову к серому небу задрав, почти голышом, а вокруг – ни души. Это и успокаивало, ведь никто не будет удивляться, почему он застыл под ливнем почти в чём мать родила, и напрягало, потому что в голове сразу всплывала фраза «затишье перед бурей» и всё становилось тёмно-бордовым с серым.       Огромные капли болезненно хлещут по лицу, вынуждая жмуриться, дул холодный ветер, развевая подолы халата и оголяя прилипшие к телу спортивки и футболку. Так холодно и мокро. Как и хотел Серёжа. Горло неприятно саднило, потому что незадолго до этого он выпускал эмоции криком в пустоту. Хорошо, что дождь его заглушал. Ливень был одновременно и угрожающим, и словно прятал Разумовского в своих объятиях, помогал выместить эмоции. Молодой человек обессиленно опустился на асфальт, не опуская головы, и словно чего-то ждал. Так не хотелось уходить, хотелось сидеть так вечность, ощущая хлёсткие удары капель по лицу и телу, дрожать от холодного ветра. Не думать ни о чём плохом. Не видеть других людей, а видеть только беснующуюся стихию, которая словно злилась на этот город, на всех его грешников. Он словно отключился от реальности, не замечал уже ничего вокруг. А потом мышцы резко расслабились, в приоткрытых на секунду глазах потемнело и всё пропало.       Пришёл в себя Сергей уже лёжа на своём диване, под горло и бока было подоткнуто одеяло, а рядом на столе стояла кружка. От неё исходил едва заметный пар – остывает. Он медленно приподнял голову, параллельно продирая глаза и осматриваясь. Рядом сидя дремал Олег, слегка влажная кофта облепляла его довольно рельефное тело, а грудь мерно вздымалась, несильно стиснутая скрещенными руками. Парень слабо улыбнулся, наслаждаясь видом, и устало потянулся к кружке. Кончики пальцев ног едва ощутимо проехались по бедру Волкова, и тот разлепил глаза, пересаживаясь поудобнее. С виноватым видом Серёжа медленно взял в руки чай и вернулся в прежнее положение, делая аккуратный глоток. Горло приятно обожгло, по желудку пролилось тепло. Видимо, туда предварительно добавили виски.       — Не объяснишь, какого хуя ты забыл полуголый под ливнем? – Сталь в голосе Олега пугала почти до дрожи, и впервые за долгое время в бессовестном Разумовском проснулось чувство вины. Мужчина никогда так с ним не общался, волновался, значит.       — Я не знаю. - честно признаётся Сергей. Он и в правду понятия не имел, почему вышел вообще на улицу, и в этом была его проблема. Его спонтанные решения часто пугали даже его самого.       Олег тяжело вздыхает, пересаживается под бок к парню. Пальцы впутывает в его рыжие пряди, словно расчёской их приглаживает. Губы накрывают лоб, оставляя мягкий поцелуй. Он честно не хотел злиться на Серёжу, хотел понять его, но волнение за его здоровье затмевало разом всё это.       Они будто общаются без слов, одними взглядами. И Волков чувствует, как тонет в его лазурных глазах цвета чистого неба.       — Марго, отключи пожарную сигнализацию. – Их уютную тишину прерывает почти хриплый голос Серёжи, а сразу после он прокашливается негромко, будто боится.       — Готово. – шелестит в ответ ассистент и по офису проносится тихое пиканье.       Изящная рука Разумовского ныряет за подушку, выуживает оттуда пачку сигарет. Фильтр тонкой белой трубочки оказывается спрятан за обветрившимися губами, тихо щёлкает зажигалка, и уже через несколько секунд наверх медленно плывёт струйка дыма. Олег раздражённо бурчит что-то невнятное. Он не любил тот факт, что Серёжа курит, хоть и только в моменты исключительного стресса. Но любил наблюдать за этим.       Серые глаза цепляли каждую деталь: увитые венками тощие пальцы, зажимавшие тлеющую сигарету, глубокие затяжки, взгляд тяжёлый, показывавший тяжёлые размышления парня, клубы дыма, вылетавшие из обкусанных губ. Всё это казалось ему одним сплошным произведением искусства, ещё и лучше, чем любимый Сергеем Боттичелли с его «Рождением Венеры». Он чувствовал, как его собственное дыхание непроизвольно ускоряется вместе с сердцебиением, как он начинает гореть, подобно сигарете в руках парня. Они оба забываются во времени, но Разумовский неумолимо докуривает почти до фильтра, и, поколебавшись, быстро тушит её о тонкое запястье. Наружу вырывается болезненное шипение и мучительный стон, это заставляет Олега почти подпрыгнуть от испуга.       — Блять, Серёжа, ты что творишь опять? – злобно выкрикивает он, перехватывая фильтр и убирая на стол. Тревожно хватает чужую руку, рассматривая свежий круглый след.       — Прости, прошу. Я правда не знаю, как это контролировать. – Вот-вот расплачется. Глаза уже начали краснеть, губы поджались расстроенно.       Волков не может злиться на такого Сергея. Пальцы проходят справа от ожога, губы несильно прижимаются прямо к нему. Страдалец шипит негромко, пока Олег переплетает их пальцы, поглаживая тонкие Серёжины. Несмотря на испуг, жар внутри продолжал пылать, гореть, заставлял внутренности сжиматься, проходился по всему телу от головы до ног и остановился внизу живота. Требовательным движением он поднимает чужой подбородок, притягивает ближе к себе и целует, кусается, впутывает свободную руку в золотые локоны, несильно оттягивая, и мысленно восхищается тому, как ему отвечают без стеснения. Запах дыма щекочет изнутри нос, но сейчас не это главное. Главное, как Серёжа дрожащими руками скидывает с себя одеяло и с готовностью садится, не разрывая поцелуя. Большие ладони смазано пробегают по худощавому телу, забираются под футболку, уже не столько согревая, сколько обжигая. Одна из них властно ложится на талию, прижимая максимально близко к себе, и Разумовский мычит, потираясь о бедро Олега. Худые руки тянутся расстегнуть его рубашку, но пальцы дрожат, и мужчине приходится помочь.       И, видит Бог, Серёжа бы грелся о своего мужчину вечность. Даже несмотря на свои порывы ебанутости. Ведь тот огонь, что грел их души, был гораздо сильнее обычного тепла, даже того, которое образовывалось сейчас от трения их тел.