Не галлюцинация

      Устало потерев глаза, Разумовский оторвался от очередной книги, с хрустом в спине потянувшись, зевая. Спать хотелось сильнее обычного, но страх снова быть во власти своего альтер-эго был сильнее, и поэтому Серёжа всячески это свое желание поспать убивал.       Нехорошо как-то выходит. Он себе сам за это «спасибо» не скажет. Да и Птица тоже не скажет. Птица вообще такие слова знает?       Да ну, чушь собачья.       «Я связан по рукам своими же собственными руками», — грустно усмехнулся про себя Разумовский, встав из-за стола, убирая длинные непослушные рыжие волосы за уши, чтобы меньше лезли в глаза. Стоило бы сделать кофе — очередную необъемную чашку. Скоро дойдёт до того, что Серёжа будет ходить с кофейником и пить из него, как Том в мультфильме.       Проходя на кухню мимо огромного настенного зеркала, Сергей боковым зрением заметил какое-то чёрное пятно, отчего запаниковал, но тут же успокоил себя тем, что из-за недосыпа может мерещиться всё, что угодно.       Особенно ему.       «Особенно когда ты не принимаешь таблетки», — услужливо шепнуло Разумовскому сознание. Тот лишь нервно и раздражённо дёрнул плечом, отмахиваясь от голоса здравого рассудка, коего у него остались крохи, наливая кипяток в чашку.       Пятна в зеркале уже не было и Серёжа заметно повеселел, пройдя в комнату, поставив чашку на край стола, вскинув голову вверх, сощурив глаза, словно пытаясь что-то вспомнить или разглядеть, смотря в тусклое отражение в стекле балконной двери.       Отражение перестало щуриться и подмигнуло ему.       Разумовский испуганно шарахнулся назад, задевая чашку кофе, опрокидывая её и обжигаясь. К удивлению, чашка не разбилась, расплескав на Серёжу и пол содержимое, волчком покатилась к ножке стула. Ругаясь про себя, Разумовский кое-как встал, поднимая с пола чашку, апатично глянув на лужу кофе на паркете, снова идя на кухню мимо злополучного зеркала за новой порцией кофе.       «Кошмар, мне нужно больше успокоительных пить. И снотворное, чтобы вот сразу и без снов. Иначе я долго не протяну», — недовольно думал Разумовский, посмотрев на себя в зеркало в узком коридоре.       Всклокоченные волосы, обветренные губы, болезненно-бледная кожа, синяки под глазами — м-да, вот так теперь выглядят миллиардеры.       — Печальное зрелище, тряпка.       Серёжа вздрогнул, слыша этот ненавистный голос словно сквозь толщу воды, задышав чаще, чувствуя, как сердце от испуга забилось быстрее. Отражение (?) взглянуло на Разумовского янтарными глазами и криво, нехорошо улыбнулось, помахав тому рукой с длинными ногтями, больше похожими на птичьи когти.       Пальцы разжались сами собой, чашка упала, жалобно зазвенев осколками, оповещая о своей кончине. Сергей попятился, упираясь спиной в стену, сглотнув нервно.       — Ты! Снова ты! Уйди, уйди, уйди!!! — голос звучал надломленно, треснуто, и — самое главное — испуганно. Отражение хмыкнуло, покачав головой.       — Ну давай, давай, заплачь, тряпка, разревись. Но только кто ты без меня? Кем бы ты был? — ядовитый и насмешливый тон выжигал сознание Сергея, кислотой лился в душу, отчего тот зажал уши и замотал часто головой, лишь бы прогнать это видение.       Отражение оскалилось в сумасшедшей улыбке, оперевшись ладонями о поверхность зеркала, жадно наблюдая.       — Я. Тебе. Нужен!       — НЕТ! — крик Разумовского сотряс стеклопакет в кухонных окнах, а вот у отражения это наоборот вызвало дикий смех.       — Прекрасно. Ты все ещё упрямишься принимать тот факт, что я — это ты, и мы должны быть единым целым. Скажем так, слиться вместе, — отражение паршиво улыбалось, не отнимая от поверхности зеркала ладоней, внимательно смотря на Сергея и, дождавшись, когда он поднимет снова взгляд, прошептало:       — А может, этого хочу я? — не дожидаясь ответа, отражение склонилось чуть ниже, высунув длинный язык, проведя им по поверхности зеркала — аккурат там, где должна была быть щека Сергея.       Тот замер, почти не дыша, и только частое сердцебиение выдавало то, как он перепуган. Настолько, что не слушались руки и ноги, да и отвести взгляд от отражения Сергей не мог.       Противно заскрежетав ногтями по зеркалу, отражение ещё раз лизнуло тоже самое место, после с довольной усмешкой проведя рукой по рубашке, просто срывая на ней пуговицы, обнажая грудь с бледными шрамами, пересекающимися в крест, царапая грудь до крови, оставляя кровавые полосы от ногтей и на животе, почти касаясь паха кончиками пальцев, как Сергей почувствовал, что снова может двигаться.       — Уйди, оставь меня в покое, ты должен уйти и слушать меня! Уйди, уйди, сгинь! — повторяет Разумовский как в бреду, по стенке идя обратно в комнату, и как только понял, что зеркало больше не в поле зрения, стремглав бросился бежать.       «Таблетки, таблетки, таблетки!» — набатом гудело в голове у Сергея, и мысли эти не перебил даже звук разбитого зеркала. В следующую минуту Разумовский был сбит с ног на пушистый ковёр мощным толчком в спину.       — Я тебе что, воображаемый друг или какая-то сраная галлюцинация?! — прошипел зло Птица, присев на корточки и схватив Серёжу за волосы, поднимая за них голову, смотря янтарным взглядом в голубые глаза. — Хера с два. Можешь не стараться и не ныть.       Когтистая рука сжимается на тонкой шее и Сергей хватает по инерции воздух губами, обеими руками вцепившись в руку Птицы, а тот лишь сильнее сжимает пальцы, и смотрит, смотрит, смотрит. Чёрные крылья величественно расправлены, взгляд хмур и сосредоточен, на губах безумная улыбка. Разумовский снова пытается вдохнуть воздуха, вытягивая вперёд руку, хватая Птицу за длинные волосы, дергая на себя, и Птица поддаётся, даже ослабляет хватку на шее Сергея, но руку не убирает. Губы соприкасаются, и Птица грубо, властно целует Разумовского, а тот даже не в силах и желании сопротивляться, все сжимая в пальцах огненно-рыжие волосы, второй рукой хватаясь за основание одного крыла, сжимая густые и жёсткие перья, за что Птица в поцелуе кусает нижнюю губу Сергея до крови, тут же разрывая поцелуй и с наслаждением слизывая капли крови длинным языком, после проведя им по щеке Разумовского, как делал до этого, будучи отражением в зеркале.       — Уйди… — простонал Сергей, запрокидывая голову, а Птица лишь хрипло и низко смеётся, убирая руку с шеи рывком, так что на коже остаются длинные кровавые полоски, хватая за волосы уже самого Разумовского, жадно целуя шею, кусая её и оставляя засосы, навалившись сверху на него, подмяв и сокрыв от всего мира за огромными чёрными крыльями. Серёжа стонет, но тихо, стесняясь себя, стесняясь показать то, что ему это нравится.       — Отпусти… Отпусти меня, — Серёжа шепчет это как мантру, а Птица почему-то вдруг слушается, оставляя напоследок огромный засос на самом видном месте, встав с пола и потащив за собой Разумовского за волосы, которые он и не думал выпускать из пальцев, вальяжно сев на диван, широко раздвинув ноги, рывком руки усаживая промеж них шипящего от боли Серёжу спиной к себе.       — Боишься? — шепнул на ухо Разумовскому Птица, ведя по хрящу острым кончиком языка, острыми ногтями поглаживая член через ткань домашних брюк, отчего Серёжа вздрагивал, кусая и без того распухшие губы, лишь бы сдержать стон, спиной сильнее вжимаясь в Птицу, рвано выдохнув:       — Да пошёл ты к дьяволу…       Птица лишь насмешливо фыркнул на ухо Сергею, поглаживая уже с нажимом ногтей, и Разумовский ерзает, не зная, куда ему деться то ли от боли, то ли от этого позорного возбуждения, которое не отпускало его ещё с момента попытки удушения. Птица все смеётся, сжимая болезненно стоящий член прямо так, двигая рукой с острыми ногтями тягуче медленно, дразняще, словно интересуясь, долго ли Разумовский продержится на такой пытке.       И лишь когда Сергей с глухим стоном двигает бёдрами, толкаясь в руку, Птица отпускает волосы, чтобы тут же схватить с силой за шею, придушивая, резко и быстро двигая рукой, не заботясь о том, что прикосновения через ткань могут быть болезненными. Сергей снова хрипло стонет, хватая ртом воздух, дрожа от возбуждения, от болезненных ощущений трения ткани о член, от изредка задевающих через ткань головку острых Птичьих ногтей, и двигает бёдрами ещё быстрее, ловя рваный ритм руки Птицы.       — Сильнее… — прохрипел Разумовский, и Птица сильнее сжал пальцы на шее своего альтер-эго, отчего тот громко и сорвано, насколько мог в своём положении, застонал, кончив от грубых ласк Птицы в брюки.       Птица усмехнулся, забираясь когтистой рукой в брюки, проводя по члену и низу живота пальцами, собирая сперму, после поднося ладонь к приоткрытым губам Разумовского. Тот покорно слизывает свое же семя, прикрыв глаза, тяжело дыша, даже ещё не осознавая всего произошедшего, даже не обратив внимания на то, что больше его не держат за шею, и за спиной всего лишь мягкая спинка дивана.       — Уйди… — снова шепчет перепачканными в сперме губами Разумовский, прежде чем провалиться в темноту, которая на поверку оказалась всего лишь таким долгожданным для организма сном.       Птица хмыкнул, свысока смотря на заснувшего Сергея, расправив крылья.       — Тряпка.

***

      Наутро Сергей обнаружит на диване чёрные перья, в коридоре целое зеркало, разбитую чашку на полу и длинные полосы царапин и укусов с тёмными следами на шее.       А так же пропажу таких заветных таблеток с полки.       Потому что Птица — не галлюцинация.