По ком звенит колокол

            ...Мы никогда не сможет приблизиться к истине, что в себе, дрожащими от ветра руками несёт чужая судьба. И не в коей то мере, у нас не будет возможности, хоть на кратчайший миг, кончиками пальцев, прикоснуться к отсыревшим от тумана и холода невесомым мыслям посторонних людей. Жадно выхватывая, у мерно протягивающихся, тонкими алыми нитями, к пустой вышине, серых человеческих лиц, частицы неоконченных жизненных перипетий, мы закрываем глаза. Тяжело и нестерпимо протяжно дыша, плача от безысходности, и когда-то неверно сделанных выводов...       — Как вы думаете, отчего всё складывается таким образом, что смотря на окружающих тебя людей, уже не видишь привычное для большинства размытое представление о том, что правильно?             С потускневшим взглядом, от самозабвенно ушедших, горько-солёных потоков пролитых слёз, Сакура с неким нежеланием покачивалась на, отдающейся неприятным в пустоте скрипящим эхом, заржавевших железных цепей, качели. Она с безразличием всматривалась на носки припорошённых дорожной пылью чёрных ботинок и мысленно пыталась прийти к осознанию собственных слов. Её не пронзало чувство удивления от, когда-то сказанных ею же фраз. И не было того самого предчувствия, что всё действительно укрывается потёртым льняным полотном размытого понимания правильности совершённых поступков.       — В какой-то степени, каждый сам решает, что для него будет истинно правильным, — смотря на скрытые тёмной тканью тёплых перчаток руки, Итачи с осторожностью вдыхал холодный декабрьский воздух, — Но в таком случае нужно учитывать тот факт, что в фундаменте даже самых верных убеждений может возникнуть трещина.       — Вы правы, — поднимая голову к покрывшемуся прозрачной пеленой, сверкающих звёзд, чернеющему ночному небу, Сакура медленно прикрыла глаза, — знаете почему?       — Ты сделала такой вывод? — мельком взглянув в сторону сидящей на старой качели девушки, Итачи медленно снял с рук перчатки.       — Это так... Но верно лишь со стороны одного из предложенных мнений, — неспешно открыв глаза и повернув голову вправо, Сакура вглядывалась в силуэт сидящего на соседней качели мужчины. — Вы верно думаете, что в силу своего возраста я отступлюсь от собственных убеждений и чувств. Но даже если у вас не было подобных мыслей я... всё равно скажу, что не жалею о том, какие «правильные» стороны я для себя выбрала.       — Не буду лгать, что не предполагал подобного исхода, — грустно улыбнувшись, Итачи перевёл взгляд от покрасневших из-за холодного зимнего ветра рук, на смотрящую в его сторону Сакуру. — Хотя даже несмотря на это, мы оба прекрасно понимаем, что никто из нас уже не сможет вернуться к своим прошлым жизням.       — Осознаю, но не только... Я полностью принимаю подобный расклад дел. А вы... готовы поступить также? — смотря полным, одновременно уверенностью и надеждой взглядом, на спокойное выражение мужского лица, Сакура до пронзающей руки боли и побелевшей на пальцах кожи, сжала ладонями поржавевшие цепи, удерживающие качели.       — Помнишь тот день, когда мы встретились с тобой в Осаке* ? — тепло улыбаясь Итачи, с осторожностью достал из кармана небольшую синюю коробочку.       — Да, но...       — Тогда ты мне сказала, что если мы встретились спустя столько времени, преодолев сотни километров и наши прошлые заблуждение, то судьба определённо отнеслась к нам благосклонно, — переворачивая в ладонях маленькую коробочку, Итачи тяжело выдохнул. — Я не сразу придал твоим словам большее значение, чем то, на которое они имели полное право. Мне не могла прийти в голову мысль, что подобная фраза окажется верной. И как видишь... всё-таки человек сам решает, что для него является истинно правильным...       — Я... не совсем понимаю к чему именно вы ведёте... — растерянно вглядываясь очерченный тусклым фонарным светом, облачённый в чёрное тёплое пальто тёмный мужской силуэт, тихо произнесла Сакура.       — Это, — протягивая в сторону Сакуры левую руку с лежащей в ней синей коробочкой, Итачи устремил взор на девушку, встретившись со взволнованным взглядом, сверкавших в приглушённым фонарном свете, изумрудных глаз, — ты дала мне в тот самый день со словами: вернуть тебе обратно, когда я всё пойму и... приму.       — Вы..., - обхватив ладонями синей охладевший бархат, Сакура прикрыла глаза, грустно улыбнувшись, — столько времени хранили его... Честно признаюсь, что не думала снова увидеть... эту вещь...       — Я ведь дал обещание...             Осторожно набрав полные лёгкие морозного декабрьского воздуха, Итачи поднялся со скрипнувшей от сделанных им движений старой качели. Сделав вперёд по промёрзший земле несколько шагов, он вновь повернул голову в сторону закрывшей глаза девушки. Вглядываясь в её хрупкий, настолько маленький, сравнимый с худобой ребёнка силуэт, он невольно подумал, что быть может это и будет концом? Весь, произошедший между ними разговор, обрамлённый тягостной грустью, с еле ощутимым и тщательно скрываемым трепетом, даст начало окончанию их истории? Итачи задавался множеством вопросов. Не только сейчас, но на протяжении всего времени их отношений, охваченных вспыхнувшими внутри согревающими их чувствами и осуждением со стороны множества посторонних людей.             Итачи прекрасно осознавал, что несмотря на собственные убеждения о правильности совершённых поступков, сделанных, о чём-либо выводах и сказанных со стороны слов, уже не сможет отступиться. Он принимал не только свои чувства, но и её. Верил, что собранная в Сакуре искренность и детская невинность, её чувства, не сокрытые чёрной вуалью извечных человеческих пороков, дадут ему шанс на искуплением прошлых ошибок. Или же не существует больше укора его прошлой жизни? Смотря на то с каким трепетом и печалью на лице, Сакура обхватила ладонями небольшую бархатную коробочку, Итачи видел в ней столько же угасающих, полыхавших ранее чувств, сколько узрел когда-то в себе самом.       — Значит... вы поняли? — отомкнув похолодевшие от ветра тяжёлые веки, Сакура подняла взгляд на стоящего рядом мужчину.       — Да.       — Но верно ли ваше понимание? — открыв, обшитую синем бархатом коробочку, Сакура достала лежащей в ней ранее серебрянный медальон.       — Я в этом уверен.       — Так, что же вы поняли? — встав с заржавевшей от времени и проходящих дождей качели, Сакура подняла к исходившему от фонаря свету руку с лежащим в нём медальоном.       — Что в свои 35 оказался намного глупее чем думал. Во время не понял насколько важно то, что между нами происходило, — подойдя к девушке, Итачи положил широкую холодную ладонь на покрасневшую от морозного ветра девичью щёку, — и происходит...       — Вот как...       — На протяжении всей жизни я старался не заострять внимание на каких-то мелочах, но в противовес подобному мнению слушал, что говорят совершенно посторонние для меня люди... — заправив за ухо второй рукой, выбившуюся из-под шапки розовую прядь волос, Итачи обхватил обеими ладонями щёки Сакуры, — Прости меня... моя... Сакура... — прошептал он, прислоняясь своим лбом к её, слегка сокрытому тканью тёплой шапки.       — За что?... — растерянно смотря в, поглощённые чувствами чёрные глаза, девушка осторожно положила свои ладони поверх мужских рук.       — За всё... За потраченное впустую время, ложь, ожидание и причинённую тебе боль...       — Я... не держала на вас обиды. Но мне... было действительно больно... осознавать, что чужое мнение оказалось вам дороже моих чувств... — передвигая свою голову к плечу, Итачи Сакура нерешительно положила руки на сокрытую плотной тканью чёрного пальто, мужскую спину. — И даже так... мы те, кто мы есть. Но в то же время мы ими не являемся... Сможем ли мы вновь взрастить то, что было с корнем вырвано?...       — У меня нет сомнений...             ...И не обратив внимание на медленно падающий серыми хлопьями декабрьский снег, они лишь жадно вбирали, пробивающиеся сквозь слои ткани, тепло тел и душ друг друга...