видишь ли ты небо, Кавасеми?

Перед глазами военного лежит гигантское поле ярких одуванчиков, только-только вошедших в цвет. Выбить разрешение покинуть Клетку даже на денёк далось тяжело, но его многолетние усилия были вознаграждены, и теперь Куина стоит посреди этих цветов, так похожих на солнце, что сияло над ним, слегка припекая чёрную, как смоль, форму. Даже в форменной ленте, закрывавшей глаза, светлые цвета слепили его сквозь узкую щель. Военный лишь пару минут назад вышел из вертолёта, любезно предоставленного Монополией, и боялся сделать ещё хоть шаг, чтобы не помять цветы. Картина, лежащая перед ним, одновременно его и завораживала, и пугала — впервые за всю жизнь он действительно был на свободе. Той самой свободе, к которой он когда-то стремился.

Кавасеми, слышишь ли ты меня сейчас?

Наконец, он собирается с силами и проходит ещё на несколько шагов вперёд — вдаль от вертолёта, вызывающего отвратительную стойкую ассоциацию с цепью, которой он был прикован к Монополии и Клетке. Цветы мягким ковром расстилаются под тяжёлыми армейскими сапогами и глухо хрустят, ломаясь. И вот Куина оказывается прямо в центре огромного моря одуванчиков. В порыве он снимает эту ленту, и тут же закрывает глаза — слишком ярко. Чтобы привыкнуть к солнечному свету, требуется около минуты. Всё ещё прищуриваясь, он осматривает поле — бесконечное, настолько светлое, что казалось иллюзией или игрой воображения. Но стоило наклониться и коснуться рукой маленьких жёлтых цветков, чтобы убедиться в реальности.

Надеюсь, что слышишь. Знаешь, оказывается, за пределами Клетки так светло, что можно ослепнуть. Или это я всё не могу привыкнуть ходить без формы?..

Вслед за лентой Куина снимает белоснежные перчатки и убирает в карман военной формы. Вся эта одежда, хотя и выглядящая презентабельно, сковывала своих же солдат, и избавиться от ощущения, что ты — дрессированная собачка в цирке, было невозможно там, в Клетке. Но сейчас... Военный поднимает голову, прямо к солнцу, и вдыхает чистейший воздух, без бензина, газа и прочих примесей, вдыхая вместе с кислородом и запах свободы. То, о чём он мечтал так долго и что уже не надеялся увидеть... К чему перестал стремиться, предпочтя комфорт и безбедное существование на службе прогнившего государства стремлению к полной свободе. Что из мечты его детства превратилось в угрозу его спокойной жизни и кошмар, преследующий его после смерти Кавасеми. Куина вновь наклоняется и касается одуванчиков, и те слегка щекочут его ладонь мягкими лепестками. И он не сдерживает улыбку — по правде говоря, приятных ощущений он не испытывал давно, и сейчас он хотел восполнить их многолетнюю нехватку, не собираясь ограничивать себя.

Видишь ли ты эти цветы с небес, Кавасеми? Они так похожи на солнце, которое мне довелось увидеть лишь сейчас, и чем-то напоминают тебя. Такие же яркие, светлые и такие... мягкие.

Лёгкий ветер слегка отвлекает солдата, и это неудивительно — в извечно душном городе, пропахшем насквозь бензином, даже о слабом ветерке мечтать не приходилось. Потоки воздуха колыхали чёрные, как смоль, волосы, и плавным движением руки Куина снимает фуражку, которая уже столько лет давит во всех смыслах, и ветер тут же перебирает аккуратно прибранные волосы. Фуражка ложится среди цветов, слегка приминая тонкие стебли, а военный вновь наклоняется к одуванчикам и, поддаваясь неожиданному порыву, набирает охапку самых ярких из них. Когда их становится в руках так много, что тяжело удержать, Куина поднимается и смотрит прямо на небо без облаков, на солнце, слепящее до слёз, вверх, словно надеясь что-то или кого-то увидеть.

Видишь ли ты небо, Кавасеми? Небо, которое звало тебя всю жизнь и которое сейчас простирается над моей головой? Знаешь, я и вправду жалею, что отказался от нашей мечты в самый последний момент, променяв на цепь Монополии. Это небо стоит того, чтобы умереть ради него.

И тут же опускает взгляд, грустно усмехаясь. Мечта давно не была "нашей" — она стала только мечтой Кавасеми, как только он ушёл в армию, и даже думать иначе было кощунством. Цветы выпадают из опущенных рук, но военный не обращает внимания, полностью поглощённый лишь своими мыслями.

Эти одуванчики... Я хотел бы подарить тебе их все, это поле одуванчиков, это небо, солнце — всё это должно принадлежать тебе. А знаешь, что до боли иронично? Я прямо сейчас исполняю твою мечту — я за пределами Клетки, я на... свободе... но совсем не такой свободе, к которой ты стремился. Я всё ещё на поводке у Монополии, и даже то, что я сейчас вне Клетки, это особое разрешение. Но... я упорно работал на это, и теперь ещё сильнее жалею, что не попытался убежать с тобой.

Правда жаль. Правда хотел. И правда всё ещё на поводке Монополии. Ему дан ровно день на то, чтобы быть за пределами Клетки, а иначе за ним вышлют особый поисковый отряд и... не хотелось думать, что его ожидало. Куина старается отмахнуться от неприятных мыслей и делает несколько шагов вперёд, в яркое море одуванчиков, навстречу ветру, и дрожащими от волнения пальцами расстёгивает тесный надоевший плащ, скидывает его прямо в гущу одуванчиков, оставаясь лишь в лёгкой чёрной рубашке. Наконец он может ощущать эту свежесть почти всем телом, и это ощущение лёгкости настолько вскружило ему голову, что он так и стоял, вскинув руки, а затем сделал ещё пару шагов вдаль и упал спиной прямо на бархатный ковёр из цветов. Он не ощущал боли — то ли и вправду её не было, то ли забывшись в ощущении свободы.

Тут так замечательно, Кавасеми. Ты ведь это тоже видишь, да? Давай однажды вместе на небесах полюбуемся этой потрясающей картиной вместе. Надеюсь, ты простил меня за мою глупость. Надеюсь, ты не злишься и будешь ждать меня.

Даже мимолётная мысль о том, что, возможно, он никогда не увидит Кавасеми, и это звучит как отчаянный бред, не смогла испортить настроение, навеянное лёгкостью и свежим воздухом. Куина просто смотрит в небо, в лёгкие мимолётные облака, и улыбается. Наверняка он больше их не увидит никогда и никогда больше не выберется за пределы той прогнившей Клетки. Но многолетняя служба стоила этого драгоценного, хоть и кратковременного, момента счастья, и теперь он мог умереть спокойно, побывав на свободе. Одновременно его переполняла детская радость — мечта всей его жизни исполнилась так просто — и огромное чувство вины — он мог бы наслаждаться этой свободой вместе с его лучшим другом, если бы успел предупредить, догнать, если бы рассказал всё, а не молчал до последнего... Но он ничего не сделал, просто позволив всем событиям идти своим чередом, и теперь будет нести этот груз вины с собой всю жизнь.

Надеюсь, сейчас у тебя нет ни единой причины чувствовать себя плохо, любовь моя. Поверить не могу, я ведь даже никогда не говорил тебе при жизни, как сильно я тебя люблю. Я просто ужасен, Кавасеми. А ещё я так сильно скучаю по тебе...

Куина не замечает, в какой именно момент по щеке скатывается слеза и падает в землю. Он столько не успел сказать, столько не успел сделать, и в последние годы, после смерти Кавасеми, его жизнь превратилась в череду бесконечной вины, кошмаров, где самый близкий человек вновь и вновь погибает на его глазах, и счастливых воспоминаний из детства, добивающих его. Пожалуй, все эти годы он жил лишь ради этих нескольких часов, подаривших ему свободу, хоть и искусственную. Но он никогда ни на минуту не мог позабыть о Кавасеми, особенно сейчас. Военный слегка сжимает ладонь и срывает несколько цветов. По руке стекает млечный сок, и это на мгновенье отвлекает мысли. Куина садится и, сорвав ещё немного цветов, пытается плести венок по памяти. Давным-давно, в детстве, они с Кавасеми в шутку плели венки из чахлых цветков, пробивавшихся сквозь мощённые дороги, и, на удивление, он почти сразу вспомнил. И спустя пару минут он держал в руках яркий-яркий венок, который он, недолго думая, надел на голову. Тяжёлое украшение приятно легло на тёмные волосы.

Надеюсь, сейчас ты счастлив там, на небесах, и у тебя нет причин страдать. И, знаешь, теперь я понимаю тебя. Свобода действительно стоит того, чтобы разбиться ради неё. Я никогда не забуду этот вид и это чувство...

Но Куина прекрасно помнит, что его время пребывания за пределами Клетки ограничено, а солнце уже медленно начинает заходить. Соблазн не возвращаться обратно велик, слишком велик, и даже страх расстрела его не пугает — в конце-концов, встретится со своим другом. Но всё чувство ответственности давит, и военный нехотя поднимается и идёт подбирать снятую форму, успевшую слегка испачкаться в соке одуванчиков. Это его не беспокоит, и он неторопливо застёгивает плащ, возвращаясь к вертолёту. Он не спешит надевать фуражку, бросая на свободное сидение второго пилота — всё же венок на своей голове ему нравился больше, как он успел мельком разглядеть в отражении стекла кабины. Вертолёт заводится быстро и тихо, и вновь в голову приходят незваные воспоминания — как прямо перед его носом улетел Кавасеми, на самолёте, чертёж которого они так усердно разрабатывали с самого детства. Он улетел... вырвался на свободу... и погиб. Куина морщится, потирая виски, и садится в кресло, отвлекаться сейчас было бы равносильно самоубийству. Он бросает последний взгляд на море одуванчиков, такие яркие и такие манящие, и поднимает вертолёт. Нужно вновь надевать маску беспристрастного военного, у которого нет ни чувств, ни эмоций, и эта маска вызывает отвращение, хотя и вошла в привычку. Полёт проходит быстро и без каких-либо проблем, и вскоре Куина медленно садит вертолёт на посадочную площадку. К его удивлению, стоит вертолёту приземлиться, как его тут же окружил отряд военных и пара людей из чина выше — это было видно по погонам. Солдат заранее мысленно готовится к тому, что его сразу же пошлют на очередное задание — обыск, преследование, арест или что-то в этом роде, со вздохом поправляет ленту на глазах, надевает перчатки и выходит из вертолёта. Он не успевает ступить и шага, как по щелчку пальцев его хватают под руки свои же коллеги и заламывают за спиной, не давая пошевелиться. Куина лишь хрипло выдыхает: 《За что?》, как его ударяют под дых, от чего он сгибается и морщится. Перед ним встаёт один из тех, кто выше чином, и беспристрастно произносит:       — С этого дня в Монополии вышел запрет на покидание Клетки, и все предыдущие разрешения и доверительные грамоты, позволяющие вылет за пределы города, аннулируются. Приказ вышел утром, до того, как ты покинул территорию, а значит, нарушил приказ.       — Какое... наказание?.. — почти шёпотом, одними губами спрашивает Куина, и тут же получает новый удар — он совершенно позабыл, что задавать вопросы вышестоящим не очень приветствуется, особенно в такой ситуации.       — Для гражданских — пожизненное. Но для военных вроде тебя — расстрел, вам недопустимо подавать такой "пример" гражданским. Тем более, твой вертолёт видели. На осознание своего положения хватает мгновения, и лишь форменная лента скрывала ужас в рыжих, словно чистейший яхонт, глазах, а страх сковал его полностью. Но всего лишь через минуту в голову приходит дерзкая мысль — а не сбежать ли на служебном вертолёте? К несчастью, мысль приходит слишком поздно, и он не успевает даже дёрнуться в сторону транспорта, как движением руки отдаётся приказ, и Куину утаскивают. Из последних сил он пытается вырваться, тянет руки к вертолёту, но его лишь крепче заламывают и в прямом смысле тащат. Он беспомощно смотрит на то, как воздушное судно опечатывают, и совершает последний рывок — на большее не хватало ни сил, ни желания, всё же, ему одному не тягаться против нескольких военных. С последним рывком с его головы слетает и венок из одуванчиков, который он забыл снять, и падает, теряя лепестки, прямо под ноги тому военному, который отдал приказ. Он равнодушно окидывает взглядом цветы и наступает на них, словно на кучу мусора.

Ну, жди меня, Кавасеми, и мне придётся умереть за свободу.