Смирение, современность

***

— Вы странные, — отчеканил Тенген и со стуком поставил пустой шот на барную стойку. — Странные? — Угу, — поддержал Тенгена Гию. — Именно, — Обанай отпил из бокала и бросил нечитаемый взгляд на пламенного друга.       Ренгоку против воли нахмурился и посмотрел на свой нетронутый Jack Daniel’s. В чём он и Юки могли стать странными? По какой причине? — Вы как пара деда и бабушки. Никогда не ругаетесь, никто не жалуется, что вы шумите по выходным, да вы даже компромиссы находите раньше, чем повысите голоса. Искры тю-тю! — Узуй для красочности всплеснул руками и опрокинул очередной шот. — А ещё вы называете друг друга формально. Слишком. Кто в наши дни зовёт жену Юки-сан? — Только подошедший Гёмей тут же влился в разговор, на ходу обращаясь к бармену: — Как обычно. Кампари. — Как там Акина? — невзначай кинул Гию, отпив свой Hennessy. — Мне Джиро сказала, что твоя жена подвернула лодыжку. — Это… да. Акина-чан иногда бывает такой растяпой, — Химеджима нервно засмеялся и повернулся в сторону Кёджуро. — Но всё лучше, чем могло быть. — Попробуй быть проще со своей женой, это не так уж и сложно, на вас со стороны посмотри — покажется, что вы друг другу чужие.       Ренгоку снова взглянул на своё отражение в янтарной глади виски и, сильнее нахмурив брови, сделал маленький глоток обжигающей жидкости. Неужели со стороны это казалось таким? Как муж, который считал, что заботится о жене, он получил большой удар.

***

      Кёджуро всегда был рассудительней других детей. Всегда более понятливый и податливый, он рано женился на юной девушке, которую видел от силы раза два. Но он не жалел, Ренгоку всегда считал, что жена — его судьба, никак иначе.       Впервые увидев её, Кёджуро подумал: нежная как цветок, который сдует лёгкий порыв ветра, такую нужно защищать, холить и лелеять. Так оно и было, но его жена также была гордой женщиной. Казалось, что Юкико сбежала прямиком из начала эпохи Тайсё, с длинными, подобными шёлку волосами, и прямой, не нуждающейся даже в досточке, спиной. Маленький художник, рисующий традиционные японские картины.       Он не любил её, к несчастью, не смог. За пять лет брака у них даже не намечалось ребёнка. Может, дело было в строгом воспитании его жены или разочаровании в нём, Ренгоку не знал, но она начала незаметно отдаляться, а он просто пустил всё на самотёк. Лучше от этого не стало.       Вот и сейчас, вернувшись домой, он по привычке известил: — Я дома!       Из кухни выглянула Юки и нежно, непривычно радостно ответила: — С возвращением! Идите за стол, я приготовила ужин, как вы любите. — Ренгоку дёрнулся, будто от пощёчины.       Это правда, в их время муж и жена могли просто жить вместе, словно чужие, но Кёджуро того не желал. Ему становилось лишь тягостней от мысли, что он и его жена за годы брачной жизни остались незнакомцами. Он в тяжёлых раздумьях потащил своё слабое, после виски, тело в сторону кухни.       Мужчина удивлённо посмотрел на ломящийся от изобилия праздничных блюд стол. Кёджуро даже ненароком подумал, что пропустил какой-то праздник. Но нет, он точно помнил каждую дату, даже ту, когда они впервые взялись за руки. Не было ничего, из-за чего можно было так стараться. — Юкико-сан, к чему всё это? Ещё и сэтигохан… — Это… Сейчас… — Она быстро наполнила его чашу красным рисом и, встав из-за стола, побежала в спальню.       Когда же Кёджуро решил пойти за ней, она выскочила из комнаты и, подойдя к нему, неожиданно села на колени у его ног. Это настолько испугало мужчину, что он чуть было не сдёрнул свою неприлично радостную жену с холодного пола. — Кёджуро-са… Кёджуро. Я поздравляю тебя. — Юкико протянула удивлённому мужу маленькую продолговатую подарочную коробку.       В коробке оказалась пара бело-синих палочек, каждая с двумя красными полосками. Ренгоку забыл как дышать, счастье и неверие смешались в один непонятный комок, а слова благодарности застряли в горле.       Как много раз? Как много раз Кёджуро видел эти палочки, и сколько боли они приносили отрицательными ответами. Сейчас — это сейчас, рассудил он и, вскочив на ноги, закружился со своей женой, его радостный и ужасающе громкий голос громогласным хохотом звучал весь вечер. — Спасибо! Спасибо большое, Юки! — В тот день завеса, разделявшая их, пала.

***

      Ренгоку был столь окрылён, что тут же взял отпуск, и это было редкостью. Ведь в последний раз он уходил в отпуск ради медового месяца.       Мало-помалу, день ото дня, они с его женой узнавали друг друга заново. Точно прощупывая новую неизвестную почву, из взаимного уважения рос нежный, хрупкий росток. Кёджуро ещё не дал этому чувству имени, но оно точно должно стать прекрасным.       Он невольно начал сравнивать её и себя, удивляясь всё больше и больше. Они были настолько разными, но это не пугало, а, наоборот, завораживало. Юки ела словно кошечка, тогда как Ренгоку был полноценной огромной собакой. Она говорила тихо, почти шёпотом, Ренгоку же невольно мог перейти на вдохновенный крик.       Но даже так это не казалось отталкивающим, ведь Юки всегда подкармливала его разными закусками, приготовленными ею. Он, Кёджуро, мог подавить своим голосом чужие, но лишь самого тихого её шёпота стало достаточно, чтобы он замолчал. Чувство нежности росло, а Ренгоку искренне жалел, что не оставил работу хоть на немного, чтобы понять свою жену.       Самого пика это чувство достигло, когда Юки пришло время рожать. Тогда мама Кёджуро сказала ему: — Всё, что ты описал — любовь, и, похоже, очень сильная. Ты сейчас в точности как твой отец. — Женщина улыбнулась и погладила его по голове. — Кстати, он уже вылетел из Осаки и скоро прибудет с твоим братом.       «Любовь, — подумал он. - Неужели это тёплое и нежное чувство — любовь?»       Когда он увидел истощённую и радостную жену, что прижимала к себе ослабшими руками их сына, Ренгоку впервые заплакал, грудь словно сдавило камнем. Он не знал, откуда шло это грузное чувство потери и отчаяния. Словно он умирал. Словно он умер. — Я люблю тебя, я люблю тебя… Люблю, моя Госпожа… — Ренгоку вложил в руки жены нефритовую заколку с белыми звонкими снежинками, прижался губами к её лбу и, продолжая тихо лить слёзы, обещал никогда не бросать их. Проснувшийся от шума ребёнок завозился и заплакал, а Кёджуро, смеясь, взял малыша на руки и принялся убаюкивать: — Всё хорошо, Рюноскэ, незачем плакать… Папа всегда рядом.