Кое-что о собаках

      Игорь в ярости.       Нет, не так — Игорь в бешенстве.       Как собака в последней стадии бешенства, он жаждет крови, раздражение зудит на кончиках пальцев и жжётся между рёбер, и готовность броситься на первого, кто откроет рот в его сторону, и разорвать на мелкие куски натягивает мышцы, разгоняет кровь по телу, наполняя жаром, обостряя зрение до неприятной резкости. Игорь уверенным быстрым шагом идёт к кабинету Разумовского, сжимая в руке документы, и в красках представляет, как раскрасит розовые губы красным — за то, что оказался не тем, кем себя выставлял. За то, что Игорь повёлся, купился на образ неловкого малолетнего подростка, застрявшего в коже кого-то повзрослее, за то, что желание позаботиться невольно и незаметно скользнуло змеёй в сердце и отказалось уходить.       За то, что та невнятная, но волнительная связь между ними оказалась ложью.       Игорь злится на Сергея, на систему, на лифт, едущий как-то медленнее обычного, на самого себя. Злость — плохая советчица в допросе подозреваемого в убийствах, но Игорь даже не пытается унять её. Он знает — если она уйдёт, придёт горькое разочарование, потребность в дешёвой водке, терпкое отчаяние и вечное одиночество.       Чёрта с два он ещё хоть раз позволит себе приспустить забрало профессионализма и взглянуть на кого-то без преграды из объективности и стеклянного равнодушия.       После провала с Сергеем, который ни одним взмахом ресниц, ни одним словом, ни одним ничем не продемонстрировал свою тёмную больную натуру — никогда и ни за что.       Игорь вылетает из лифта и быстро, почти бегом преодолевает расстояние до прозрачных дверей, распахивая их и тут же цепляя взглядом тонкую фигуру у окна, кажущуюся маленькой на фоне высокого потолка и минимализма обстановки. Серо-чёрно-белые цвета давят, приглушая бушующую ярость, погружая в омут из монохромности и скуки.       Только рыжие волосы ярким пятном выделяются, притягивая и маня подобно настоящему огню.       Он думает, что мог бы смотреть на них вечность, и мысленно влепляет себе пощёчину. Перед ним не очаровательный юный гений с тяжёлым детством и социофобией, перед ним серийный убийца и психопат с манией величия. Он не должен, не имеет права забыть об этом ни на одну минуту. Он должен выудить из него признание или что-то похожее, желательно, приложив пару раз об стол или впечатав костяшки в скулу.       Но Сергей, увидев его, подскакивает на месте и летит на встречу собакой, встречающей любимого хозяина у дверей с блеском в глазах, радостно улыбается и разводит руки в стороны для объятия, выкрикивая восторженное «Игорь!». Он спотыкается и едва не падает, крутанувшись, и полы его расписного халата красиво колыхаются, словно королевская мантия.       Игорь ищет в себе прежний пожар ярости, но находит только тлеющие угли — Сергей смущённо краснеет, перемещая бутылку наверняка безбожно дорогого шампанского из правой руки в левую, и чёлка падает на лицо, закрывая половину, как прежде искусная маска прятала половину его личности.       Злоба предвкушающе скалится, обнажая клыки и капая слюной, и вот Игорь снова хочет просто выкрутить тонкие запястья до хруста, разбить губы в кровь, пустить трещины по рёбрам, выбить воздух из лёгких до слёз, опустить на колени и заставить умолять о пощаде и прощении. А потом придушить, смотря прямо в лживые блядские глаза, наконец видя настоящего Сергея Разумовского, а не ту фальшивую невинную куклу со взглядом лани, застывшей в свете фар, которую тот показывает всем. Игорь думал, что разбирается в людях, после всех этих допросов и игр разума с ущербными нарциссами, после несчастных женщин, запуганных и надеющихся, что их муж в один момент изменится, потому что любовь, после всех подростков, творящих всякую хрень, пока родители плюют на воспитание и откупаются деньгами, после пьяниц, случайно сотворивших непоправимое и рыдающих от ужаса, после стольких лет работы полицейским и количества самых разных личностей он был свято уверен, что умеет читать людей и видеть их если не насквозь, то хотя бы до середины, а тут получается, что нет. Нихрена он не умеет, потому что не смог распознать убийцу у себя под носом.       Потому что он — кретин, пустивший в сердце змею, которая обвила рёбра и укусила душу, отравляя мучительно-сладким ядом, и кощунственная мысль плюнуть на всё и оставить уродливую обнажившуюся правду только между ним и Сергеем жжётся на подкорке, соблазняя решить вопрос самостоятельно, убедить закончить всё это сумасшествие и вернуть того Серёжу, которого он видел прежде, чистого и далёкого от грязи крови и нечестных денег, стремящегося улучшить мир для обычных горожан и не требующего ничего взамен. Он хочет разорвать грудину зубами и вытащить наружу своего Сергея, знакомого и приятного, чуть нервного и зажатого, но милого и доброго.       Но когда это Вселенная прислушивалась к желаниям Игоря Грома. — Выпьешь со мной? — предлагает Сергей, протягивая бокал с шампанским, который он успел наполнить, пока Игорь боролся с потребностью препарировать его. — Не в этот раз.       Серёжа грустно вздыхает, опрокидывая в себя весь бокал и слегка морщась, плюхаясь на диван и цепляя бутылку. Он кажется потерянным и хрупким, совсем как хрустальные фужеры, стоявшие в шкафу бабушки, которые, казалось, тронь — они рассыпятся градом мельчайших осколков, и собрать их не удастся и за тысячу лет. И желание коснуться плеча, укрытого шёлковым халатом, ломает кости, троньтроньтронь, пусть рассыплется, пусть разломается, пусть исчезнет, пусть покажет истинное лицо и прекратит прятаться за искусственным обличьем, и тогда он сможет без кислотного шёпота совести выбить ему челюсть и заломить руку, отвезти в отделение и посадить за решётку, уповая, чтобы он никогда не вышел.       Но Игорь не трогает, а Серёжа прикладывается к горлышку и смаргивает слёзы, похожий на щенка, которого пнул хозяин. Игорю любопытно, у кого поднялась рука, и животный инстинкт защитить и успокоить дёргает нервы, сталкиваясь с человеческой уверенностью в наигранности происходящего.       Он готов зарычать от полярности стремлений, и Серёжа, откинувшийся на спинку и прикрывший веки, нисколько не упрощает задачу — его горло беззащитно и открыто, он сам как воспалившаяся рана, безмолвно просит о помощи, и Игорь ненавидит себя за то, что садится рядом и откладывает папку с доказательствами, мягко кладя ладонь на острое колено и поддерживающе сжимая.       Серёжа всхлипывает, жалобно и едва уловимо, скулит и тычется носом в плечо как новорождённый кутёнок, ища безопасности и принятия, и Игорь какого-то дьявола аккуратно гладит его по волосам, ничего не спрашивая, позволяя выплеснуть эмоции и почувствовать себя защищённым. Плотина запертых чувств рушится, тонкие пальцы комкают кожанку и тянут, и Игорь тонет в пряном запахе волос и горьковатым — пота. Всё вокруг сужается до дрожащего тела в его руках, до влажных губ, переместившихся на шею, до тяжёлого прерывистого дыхания и болезненной уязвимости Серёжи. Разве этот практически ребёнок, раненый и несчастный, может быть хладнокровным убийцей? Может быть искусным обманщиком, водящим за нос каждого, кого встречает?       Господи, какого чёрта.       Серёжа обвивает руками его шею и заползает на колени, шепча его имя без остановки, сбито и загнанно, словно боится, что его не услышат и оттолкнут, что стоит перестать звать и Игорь уйдёт, захлопнув дверь. У Игоря плавятся внутренности от мысли, сколько же раз Серёжу отвергали, задвигали на задние планы и игнорировали, оставляя в одиночку вариться в отчаянии, что теперь он такой — не подпускает никого, но остро нуждается во внимании, и цепляется теперь за Игоря подобно утопающему.       Хотя, наверное, он ведь действительно тонет — в одиночестве, обострённом чувстве справедливости, страхе, жажде любви.       Серёжа тонет как щенок, которого лишили матери сразу после рождения, голодный и потерянный, ничего не понимающий и скулящий, знающий только холод улиц и жестокость прохожих, и почему Игорь не может стать тем, кто научит его, покажет, что в мире есть не только боль и равнодушие, согреет и заберёт себе?       И Игорь нежно целует Серёжу в висок, прижимая к торсу и гладя по спине — у него есть время, чтобы научить этого щенка тому, что такое хорошо, а что такое плохо.