Наша любимая сакура

13 апреля 20XX.

      Мне посоветовали вести дневник чувств, чтобы в случае чего сразу оказать помощь. Это, по правде, должно устрашать, но мне… совсем не страшно? Одно лишь ощущение: боль, сковывающая не только сердце, но и душу. Я знаю, что это нормально — так должно быть, когда теряешь нечто ценное и важное в своей жизни, без чего ты не сможешь больше существовать. Однако жизнь продолжается, но радость находить мне в ней апатично не хочется. И, будучи честным самим с собой, я ни за что не зачитаю последние строки моему психотерапевту, потому что не хочу, чтобы она знала: я веду этот дневник исключительно потому, что ты меня когда-то просил. Прости, что не выполнил твою просьбу раньше, но теперь тебе должно быть все равно. А мне — нет.

25 мая 20ХХ.

      Я скучаю, ты ведь знаешь? Говорят, что это нормально, но шепотом, будто самонадеянно полагая, что не услышу, добавляя: «Пока не настанет полгода, дальше — хуже». Полгода — большой срок, не так ли? Но, мне кажется, чтобы излечить мою душу без тебя — не хватит даже и нескольких лет, потому что ты засел глубоко — глубже только нескончаемая дыра, оставшаяся после неожиданного прощания. Мне грустно, обидно, что ты оставил меня так — без ничего. Но больше я зол; на что? Без понятия. Твои родители со своим сочувствующим взглядом нихера не помогают, однако винить я не могу их — им должно быть больнее. А тебе — хорошо.

2 июля 20ХХ.

      Родители решили свозить меня на последние школьные летние каникулы к родственникам в Пусан. Не знаю, насколько это было целесообразное решение, но рука моего психотерапевта определенно была приложена. Она буквально везде — даже там, где я не желаю, чтобы касалась, потому что все ещё больно и сложно. Ты знал, что все эти романы с элементами драмы, в которых достаточно легко принять смерть своего соулмейта и жить дальше, — пустой бред, разукрашенный, видимо, для тех, кто любит пускать слезы и заедать уймой сладостей трагичность. Для тебя, кажется, они и были сняты, но я больше ни один не посмотрю, зная реальность — понимая, что теперь моя жизнь зависит не только от усилий специалиста, но и моих. Ты ведь не этого хотел, да? Ты ведь не интересовался подобным? Это бред… от которого мне страшно, потому что я не понимаю, чего хочу: жить или быть рядом с тобой.

11 июля 20ХХ.

      Я устал. От всего и всех. От психотерапевта, которая просит писать, если случится что-либо, но почему-то сама — обычно поздно вечерами — спрашивает: «Как ты? Что-то новое произошло, Джин?» Если она ждет чистосердечного признания, что все прекрасно, то спешу огорчить: неизменно хреново, а тебе — хорошо. От моей семьи, пытающейся быть «незаметно» рядом, но они смешны; даже мой старший брат, по горло занятый университетской жизнью и своей девушкой, которая искренне сожалеет, что не может приехать вместе с ним. Мне кажется, что всем частично плевать? Или это только мне? От родственников, которые предлагают какие-то дебильные настольные игры после ужина, а в обед занять младших развивающими упражнениями, только чтобы не мучали попугаев. Я думал, что моя крыша полетела после тебя, но сейчас осознаю: она окончательно слетела сейчас — и больше не хочет вставать на свое место. Может… может, пора…

15 июля 20ХХ.

      Я слабак, а ты знал это всегда. Прошло чуть больше трех месяцев, а изменений нет никаких — все та же разъедающая боль, с которой я улыбаюсь другим, но они знают: фальшь, выдаваемая слегка подрагивающими уголками губ и искусственным смехом, когда дядя рассказывает какую-то забавную историю с рыбалки вместе с отцом. Но больше это не смешно. Честно, я больше не могу их терпеть, ведь они слишком счастливы, когда мне до дури больно (оказывается, что мой психотерапевт — гениальная женщина, не зря всунувшая при последней встречи пачку болеутоляющих). Винить их — последнее, что приходит в голову. И, знаешь, исключительно поэтому я решил прогуляться сегодня по городу, встретив удивительного — так сильно напоминающего тебя с первого взгляда — парня со светло-розовыми волосами в парке. Он что-то рисовал цветными карандашами в своем альбоме, улыбаясь той самой мягкостью, которая была у тебя. Он улыбнулся мне, а я ощутил спокойствие и приятную негу. Впервые после тебя.

27 июля 20ХХ.

      Его зовут Пак Чимин, и он — твоя копия, из-за чего мне хочется жить, одновременно ужасаясь. Это невозможно, а бедный парень, по возрасту уступая тебе лишь в один год, вообще не должен быть причастен к этому. Просто ты въелся в мой мозг, сердце, душу и крепко стиснул в оковах все, что раньше работало без твоего участия; ты как моя вредная зависимость, отравляющая одними лишь воспоминаниями, а Чимин беспокоится. Молчит, но беспокоится, аккуратно обнимая, будто боясь сломать напополам. Я не фарфоровая кукла, чтобы разбиться, однако в его объятиях — совсем других, точно не похожих на твои, — чувствую себя именно тем, кому нужна аккуратная забота. Прошу, Хосок, оставь меня в покое. Дай мне вдохнуть полными легкими и улыбнуться искренне Чимину. Ему ведь хочется, а мне… я не понимаю.

1 августа 20ХХ.

      Чимин написал, что мы легко увлекаемся голосом, когда неоднократно слышим то, что хотим. Возможно, поэтому я ни разу не слышал его — только редкие вздохи после репетиций с выгибающимся достаточно пластичным телом под мелодичный ритм. Чимин живет танцами, как раньше делал ты, Хосок, а я почему-то стал жить тобой, хотя мне хочется собой. А ещё у него нет с рождения соулмейта, поэтому он носит цепочку дедушки на руке, как напоминание. Я… завидую Чимину? Мне хочется, чтобы меня тоже ничего не связывало с тобой, но эта цепь на руке больше жжется, сильнее сжимая внутри, а потемневший гибискус под ребрами прожигает кожу, ведь нужно принять и отпустить. Я не могу, а Чимин, оказывается, живет через улицу, приводя к себе за своим велосипедом и одолженным у старшего брата для меня. Он мил и не достоин обжигаться об меня, но почему-то настойчиво хочет это делать, мнимо считая, что я этого не замечаю. Чимин знает: я вижу все. Чимин молча берет за руку и с улыбкой едет рядом. Мне легко… а ему?

14 августа 20ХХ.

      Я не плачу, хоть мне грустно. А Чимин незаметно старается утирать слезы, выглядя по-настоящему беззащитно. Будь моя воля, я бы продлил время, но с другой стороны, нужно ли кормить его возможными обещаниями, которые не успели слететь с моего языка или быть написанными от руки на его тонких листах? Это ведь опасно и ужасно. Однако знаешь, что, на самом деле, намного страшнее, Хосок? Когда я был с ним — тебя не существовало совсем, но, когда я оставался один, ты был тем самым фантомным призраком души, обнимающим в ночи и нашептывающим, что все это может закончиться так, как этого захочу я. Но я до сих пор не знаю, чего хочу: подарить второй шанс или оказаться в твоих ощутимых объятиях, что не способны забрать боль и все сложности, ведь ты не существуешь больше. А я ведь устал пить обезболивающее, обнимая подрагивающего Чимина с ароматом фруктового шампуня. Кажется, пора принимать решение, которого ждут все? И я не знаю, что им ответить, смотря из машины на Чимина, утирающего пухловатые щеки.       «Мы встретимся в следующем году, а сейчас я буду писать тебе так много, пока мои пальцы не огрубеют с характерными мозолями», — я принял решение.

31 декабря 20ХХ.

      Мне все ещё больно, но с каждым разом становится легче, будто каждая твоя частичка, которая принадлежала моей душе, постепенно растворяется и приносит… пустоту? Облегчение? Я не понимаю, но мне не страшно, потому что Чимин все ещё существует и отправляет свои яркие рисунки с комментариями, вопросами и мыслями на мой адрес; когда у него нелюбимые уроки физики начинаются — миллион бессмысленных сообщений о том, что даже у солнца может существовать темная сторона. Я рад? Я… беспокоюсь, ведь если это лишь моя иллюзия, созданная ради того, чтобы утешить разум, поглощенный твоей потерей, то… это самая наихудшая шутка в моей жизни. Но Чимин же настоящий? Он поздравил меня осенью с поступлением на актерское, прислав мягкий кардиган светло-розового оттенка, так как запомнил: «Я люблю розовые цвета, а твои волосы — несомненно не будут исключением». Однако меня пугает в нем не то, что эта вещь от Чимина, а то, что она пропахла им — и это лишь приносит внутренне удовлетворение. Так же не должно быть? В любом случае, я получил подобные поздравления и на день рождения, а сейчас — милую открытку с праздничным китом и… наши совместные рисунки… Скажи мне, Хосок, так должно быть или нет? Имею ли я право чувствовать себя живым с другим — с тем, кто на тебя так похож, но не является тобой. Или это лишь мои иллюзии?       Я не хочу, чтобы это было иллюзией.

19 июня 20ХХ.

      С ним было легко — ни одного слова не нужно было слышать, чтобы ощутить умиротворение; ни одного лишнего взгляда не надо было получать, чтобы утонуть в нем полностью. Одни лишь нескончаемые листы бумаг с изменчивым почерком и нежный смех, напоминающий подтаивающее ванильное мороженое. Я знаю, что ты знаешь: мое любимое мороженое — ванильное с клубничным конфитюром и шоколадной крошкой. И оно похоже на него, из-за чего мне нравится ещё больше, словно заново пробуешь то, что знал всю свою жизнь — заново начинаешь познавать то, что тебе было известно. Но мы с Чимином по-прежнему максимально исключали диалоги, и это совершенно не смущало, потому что с ним я чувствовал и чувствую одно сплошное забвение, пока стараюсь полноценно отпустить тебя. Ты же сам хочешь остаться в полном покое, не так ли? По крайней мере меня так убеждает психотерапевт, хваля и прямо говоря, что Чимин — важное звено, способное излечить мои раны и позволить дальше жить… но я не хочу им пользоваться, даже если оно не так. Я хочу, чтобы Чимин был Чимином, но не тобой, пусть общего у вас возможно найти. Я боюсь, что Чимин знает, кем он является, однако страшнее становит оттого, что он позволяет мне это делать.       Я обязан ему рассказать о нас. О тебе. И я сделаю это.

15 июля 20ХХ.

      Ровно год назад я встретился с Чимином именно здесь, где мы сейчас сидим и наслаждаем музыкой из его изрядно потрепанного плеера. С ним все ещё легче легкого, из-за чего становится даже не по себе — так не должно быть, потому что подобное способны ощущать лишь соулмейты. Но я сломанный, а Чимин — «отродье», о чем он умалчивается при своих родных; при мне — выдает на листке бумаги кривым почерком с крепко закусанной пухлой губой и стеклянным взглядом. Чимин не виноват. Чимин прекрасен. И никакой соулмейт ему не нужен, чтобы быть удивительным и нежным — таким, который может понравиться каждому (тем более мне). Не знаю, насколько опрометчиво я поступаю, Хосок, но мне действительно хотелось оставить какую-то частичку себя для него — самую малость веры в то, что безупречен с изъянами и шрамами. И я подарил ему колье с крошечной веточкой сакуры, потому что его рассказы о ней самые восхитительные, а его огромная страсть — её лепестки. Мне страшно, что моей страстью становится его улыбка и смех без четкой окантовки голоса, ведь «сложнее забыть то, что слышишь единожды, чем то, что приедается каждодневно».       Я практически забыл твой голос, Хосок.

20 августа 20ХХ.

      Чимин на прощание предложил съездить в марте на остров Чеджудо, именно на дорогу Ноксан-ро, чтобы полюбоваться цветением вишни и рапсовых полей. Я бы бросил все, чтобы наблюдать за этим вместе с ним, видеть восхищенные взгляды с любовью к природе и… незаметно переплетать наши пальцы, потому что у Чимина они жутко горячие, пока мои напоминают середину января. Я отказал. Исключительно потому, что мои дедлайны стремительно будут бить по корке мозга, а не потому, что я не хочу настолько близко его впускать в себя, как эти цветы. Намджун говорит, что пора строить нечто новое, пока мой психотерапевт старается помочь расправить крылья. Они правы, но… нужно ли это Чимину? Вдруг он оставит меня, когда поймет, что сделал все возможное; исправив и подарив шанс жить без болеутоляющих, унося за собой тепло, согревающее руки? Я не знаю и спрашивать не хочу.       Ах да, забыл написать, что Чимин подарил мне цепочку своего дедушки, с заботой застегивая её на моей руке.       От этого легче не становится, а уезжать — с трудом возможно.

23 марта 20ХХ.

      Я обещал себе, что не буду вытворять ничего запредельного, пока буду учиться в университете, но не смог. Намджун, как любезный друг, надеющийся на мое благополучное будущее, согласился помочь прикрыть на пару дней. А Чимин с крепкими объятиями и шоколадным цветом волос налетел на вокзале, сбивчиво дыша мне в падину ключицы из-за съехавшей футболки с джинсовкой. Это странно, но, приезжая в Пусан к нему, я больше это могу назвать домом, чем родной Анян с родителями, братом и его невестой. Это странно и одновременно приятно, невероятно, так потрясающе, потому что последний раз я испытывал подобное с тобой, Хосок, когда приезжал в Кванджу со своей семьей... ты знал, что даже твои родители смотрят на Чимина так, будто он стал тобой? Вторым сыном, младшим братом, из-за чего создается ощущение, будто ты даже и не уходил, но… тебя больше нет, а Пак Чимин — есть Пак Чимин, который не может стать заменой. Я надеюсь, что это понимают все, ведь он не заслуживает быть чье-либо иллюзией. Даже твоей. Чимин достоин лучшего, как и я? Да, именно. Но почему тогда ты все ещё всплываешь гнусными ночами с характерным звуком резкого торможения колес и последним сладким поцелуем? Оставь меня в покое.

25 марта 20ХХ.

      Цветение сакуры в Пусане — нечто. Одно сплошное нечто. Но когда ты ездишь на велосипедах с прохладным воздухом, срывающим лепестки цветка, и Чимином, напоминающим маленького мальчика, который впервые увидел какое-то чудо света, — до невозможного прекрасно. Я никогда не чувствовал себя таким живым за почти два года, которые сопровождались в некоторые моменты паническими атаками. Опрометчиво ли считать, что Чимин — то, что было нужно мне всегда? Даже когда я имел тебя, лежа на небольшой кровати с уютными объятиями и слушая твои нелепые рассказы, потому что ты сам весь был смешным. До боли в солнечном сплетении. Чимин дарит боль в самую душу, потому что его развивающиеся волосы с солнечной улыбкой и глазами-щелочками из-за этого, пока лепестки сакуры вплетаются в непослушные пряди, совсем не приносят чего-то устойчивого. Чимин словно вечно ускользает меж моих пальцев, особенно когда они сжимаются на спине крепкой хваткой в чем-то домашнем, до ужаса ванильном и теплом. Он был похож на лепесток сакуры в период цветения: такой же легкий, утонченный и мягкий, из-за чего казалось: только дотронься — сорвется в одно дуновение ветра, возносясь ввысь и исчезая. Я не позволял себе, а Чимин всегда носил с собой листы бумаги и пару карандашей с ластиками. Возможно, мне кажется, но нам двоим хотелось большего. Я надеюсь, что так.

22 июня 20ХХ.

      Чимин был похож на весну, и понял я это лишь летом, то есть сейчас. Наверное, тебе неинтересно, Хосок, но это — мой дневник, даже если ты в нем обитаешь чаще, чем в моих мыслях. А Чимин, словно возрождение, приходящее каждый год, но ускользающее слишком быстро, когда счастлив — мне мало его, пусть почти три месяца мы находимся рядом. Он улыбается, «говорит», что будущее существует всегда, если в него верить и шагать дальше, поэтому я стараюсь для себя, а после — «нас»… забавно, да? Этого же «нас» никогда не существовало, ведь подобного боятся все. Или только я? Чимин лишь смеется, расположив голову на моих бедрах, когда мы сидим под тем самым деревом, ставшим местом «чистого листа». Чимин молчит и смотрит куда-то в сторону, когда я начинаю говорить за следующее лето. Ему страшно — я понимаю. Однако он сам держит мою руку, на которой чересчур ярко светится его цепочка, играясь с моими пальцами так, словно пытается повторить вальс номер семь Шопена; изредка лепечет, что у меня выйдет сразу же устроиться на работу, из-за чего я удивляюсь: его голос как патока на сердце, обволакивающая с концами. Это не похоже на то, что было между нами, Хосок, но это ничуть не хуже. Но знаешь, что меня раздражает ещё сильнее, чем мои сомнения? То, что я больше не хочу сравнивать его с тобой. Никогда.

16 августа 20ХХ.

      Я впервые в жизни хочу совершить такую глупость, после которой, вероятно, буду сожалеть. И знаешь, Хосок? Я её сделал. В день своего очередного уезда из Пусана я сделал то, что навсегда изменило «нас», не существовавших ранее никогда — только редкие намеки и фантомное ощущение того, что «это» возможно, будь все немного иначе… да, немного иначе. Я прошептал ему в последние минуты, что люблю, кажется, на весь остаток жизни, а он ответил с легкой улыбкой и заметной грустью в глазах: «Я знаю». «И это правильно, но не в данный момент». Возможно ли подобное назвать прощанием — я не знаю, но в чем я точно уверен, так это в том, что наши дороги слишком сильно переплелись, и больше я не выдержу.

13 июня 20ХХ.

      Я писал, что мы редко стали общаться, но в последние несколько месяцев его телефон стал недоступным для меня. Вот так все исчезает в нашей жизни, да? Так же и ты исчез, Хосок? Просто оставив за собой ничто и одновременно все: разбитые надежды, пустые мечты и кромешную боль на миллионы кусочков. В последнее время я редко стал писать сюда что-либо, потому что… у всего должны быть причины, не так ли? Но сейчас я перестал, потому что мне больше не хочется ни перечитывать, ни листать, ни ломать грифель карандаша, когда я не уверен в своих словах. А Чимина в Пусане больше нет, как и моего пути сквозь туман.

Я хочу жить без всего этого. И раз Чимин понимает… понимал свою роль, тогда пора сделать все самому.

***

      За несколько лет Сеул никогда не был настолько теплым в летние дни. Обычно он был самым приятным в данный период года, когда многие заканчивали учебу и получали долгожданный отдых с умиротворением в озеленивших парках, поедая мороженое и наслаждаясь прогулками с друзьями. Никто и никогда не сомневался, что Сеул — то самое место, куда стоит приезжать круглогодично, дабы запечатлеть все изменения в каждый период года, однако Ким Сокджина, устало вытирающего пот со лба из-за крайней жары, совсем не привлекал этот город летом; для него все ещё существует тот самый Пусан, выученный чуть ли как таблица умножения — точно и навсегда, — запомнившийся, как какая-то мантра, повторяемая в глубокой ночи со слегка огрубевшей коже на кончиках пальцев и теплотой ладони; необычным нежно-розовым оттенком, сменяющимся до молочного шоколада прядей, от которых вечно несло фруктами; мягкой улыбкой от всего и глазами-щелочками во время, на самом деле, какой-то глупой истории, которая искренне смешила парня. Ким Сокджин все ещё помнит тот медовый шепот, оставляющий за собой лишь неизвестное будущее.       Ким Сокджин улыбается так, словно никогда ранее не умирал.       Ким Сокджин осветляет волосы и перекрашивает их в сиреневый оттенок, с любовью ухаживая за своим цветочным магазином, будто от этого зависит его жизнь. Будто это — его новый смысл существовать, но, возможно, не жить.       Ким Сокджин искренне не любит жару, не понимая, почему решил открыть магазин здесь, а не в излюбленном Пусане, хотя на деле лишний раз заставляет себя убедить, что причин нет. А они на видном месте.       Кис Сокджин поливает цветы, а, когда раздается характерный звук входящего клиента, связывает очередные букеты на заказ, потому что у него лучшие и потрясающие композиции, олицетворяющие каждое чувство. Приходи и выбирай.       Главной его ценностью является веточка сакуры, с тщательным уходом и любовью находящаяся ближе всего к владельцу помещения, что даже Юнги, а уж тем более Намджун — «только тронь — Чонгук увидит уже тебя на твоих же похоронах, посещая психотерапевта»; Джин ни за что это не сделает, потому что знает: больно слишком, а умирать ужасно, — не имеют права касаться столь чудесного цветка, чудом проживающего чуть больше своего срока, чтобы следом другая подобная прелесть заняла место.       — Добро пожаловать в «Blooming Flowers», чего-то конкретного желаете? — даже не поднимая головы, он продолжает аккуратно закручивать ленточку на очередном букете, лишь произнося разученную наизусть дежурную фразу.       — Слышал, что у вас есть великолепная ветка сакуры. Можно взглянуть на неё?       Кареглазый характерно роняет ножницы и медленно поднимает глаза на парня, голос которого все ещё нежно бормочет какие-то колыбельные поздними вечерами, а глубокой ночью — «и это правильно, но не в данный момент». Джин серьезно считает, что это теперь настоящая иллюзия, потому что блонд не вяжется на языке ни одним словом, как и мягкие нежно-розовые губы с темными омутами, за которыми скрываются те самые годы, подарившие нечто новое и забравшие ещё пару-тройку лет. Это ведь ничто иное как его разыгравшееся воображение из-за невероятного пекла, из-за чего он лишь крайнюю малость жалеет, что не послушал друзей и не остался дома.       Но его «иллюзия» настолько живая, что мнет рукава хлопчатобумажной рубашки белого цвета с расстегнутой парой пуговиц сверху, благодаря чему можно заметить то самое колье с сакурой, обожаемой за столь большой промежуток времени с первого разговора о ней — письма на тех самых тонких листах А4, исписанных мягким грифелем простого карандаша с незамысловатыми рисунками. Его «иллюзия» кусает губы и не знает, куда деть себя, пока Ким осмысливает происходящее и осторожно оставляет на столе букет, мигом направляясь к парню; смотрит на него из-за небольшой разницы в росте сверху-вниз и прижимает к себе, все ещё чувствуя тот аромат фруктового шампуня, въевшегося в легкие.       Пак Чимин прижимается ещё больше, более тысячи раз продолжая шептать никчемное «прости», хоть понимает: Ким Сокджин считает иначе и знает, что тот ни в чем не виноват. Пак Чимин просто был «отродьем», которому не суждено было познать счастье, пока один грустный брюнет не прогуливался по парку, обратив на него свой взор.       — Тебе можно её даже коснуться.       «И меня, потому что я был жалким трусом», — Джин аккуратно отстраняется, обхватывая щеки младшего, чтобы ощутить нужную настоящую мягкость и утонуть вновь.       — Я хочу коснуться тебя, — Чимин слегка привстает на носки, обхватывая все теми же горячими пальцами с огрубевшей кожей шею, и соединяет их губ. Без всяких сомнений, потому что они оба знают: ответят на этот поцелуй во что бы то ни стало.       А то, что новые лепестки сакуры появятся на тазобедренной косточке, поднимаясь вверх за талией — чуть выше по спине, — они узнают лишь вечером, консультируясь вскоре с прежним психотерапевтом Кима, потому что такое невозможно. «Возможно все, но в редких случаях, а вам двоим дали ещё больше смысла жить».       Пак Чимин рад, что Ким Сокджин решил обзавестись своим цветочным магазином вместо быстрого предложения в каком-то известном теперь сериале по всей стране, даже если пришлось потрудиться, чтобы найти его.       Ким Сокджин рад, что теперь его личная сакура цветет круглогодично. И он ни за что не позволит лишиться его больше.