Крови было много

Крови было много. Кровью был залит весь пол. Приходилось подходить медленно, чувствуя пятками, как хлюпает — всхлипывает — под ними уже холодная вязкая жидкость. Кровью был залит алтарь. Еще совсем недавно он был полностью красным, звонко блестящим в тусклом свете свечей, и кровь текла вниз множеством тонких струек, как вода с крыши в дождливый день. Сейчас капли падали вниз медленно, срываясь по одной и тихо, ровно ударяясь о пол, сливаясь с лужами внизу. Кровью был залит низ сломанной статуи божества. Подол одеяний из белого камня стал красным, и по нему тоже текли тонкие струйки. И грудь, и даже лицо бывшего бога были усыпаны каплями крови. Он успел забыть, что крови в боге намного больше, чем в обычном человеке. Только новорожденный демон, распластавшийся перед алтарем и не смеющий подойти ближе, нарушал прекрасную картину. Он был черным, и даже кровь, пропитавшая все его одежды, не изменила их цвет. — Ты получил то, чего хотел, — сказал он, приблизившись со спины и погладив демона по голове кончиками пальцев. — Теперь уходи. Демон развернулся мгновенно и схватил черный меч, который выронил на пол последний несчастный, сгоревший в огне. Демон ударил, метя в грудь. Безликий Бай улыбнулся, качнув головой, и поймал меч, зажав его в кулаке. Увидел расширившиеся от удивления глаза и тут же щелкнул пальцами, отправляя непонятливое, назойливое существо подальше от храма. Меч отправился обратно в ножны. Одежды на Се Ляне — то, что от них осталось, — тоже были в крови. И его тело. Руки, перерезанная шея, лицо. Черные волосы слиплись в один тяжелый кровавый комок. Безликий Бай провел пальцем по щекам, стирая с них кровь. Поднял тяжелую голову, положил на ладонь и принялся чистым рукавом своего халата стирать с лица красные потеки. Поднес ладонь к приоткрытым губам Се Ляня. Пальцы мелко дрожали. Се Лянь дышал. Коротко, рвано, поверхностно. Кое-как втягивал воздух ртом, но легкие, изрубленные на мелкие куски, почти не работали. Все тело ниже ключиц стало кровавым фаршем. И где-то в глубине, в осколках ребер по-прежнему билось сердце. Тяжело, медленно и неровно, но все-таки билось. Когда Се Лянь перестал кричать и безжизненно упал, насаживаясь на меч по самую рукоять грудью, Цзюнь У испугался так, как не боялся уже давно. Он и не думал, что ему и сейчас может стать страшно. Он улыбнулся — Се Лянь даже сейчас, сам того не зная, дарил ему бесценную возможность снова почувствовать себя живым. Склонился ниже и поцеловал сначала бледный лоб, затем, помедлив, губы. Он чувствовал, как сердце в его собственной груди бьется быстрее и быстрее. Он чувствовал благодарность. Он чувствовал любовь. Безликий Бай поднял Се Ляня на руки, услышав тихий хрип. Если бы горло не было перерезано, наверняка хрип обернулся бы болезненным стоном. Это надо было поправить. Он моргнул. Когда он открыл глаза, по ним ударило слепящим светом. Он снова был в своем дворце, в личных покоях, куда не дозволено было заходить даже слугам. Белая маска растаяла на лице, как снег под солнечными лучами. Изменилась и одежда — в своем дворце ему не нужно было поддерживать образ демона, и он снова стал Небесным Императором. И только Се Лянь, лежащий в его объятиях, оставался точно таким же. Первым делом Цзюнь У отнес его на свою кровать и, уложив на белые шелковые покрывала, принялся развязывать когда-то белую, а теперь тоже красную ленту. Тряпка была насквозь мокрой от крови. Когда Се Лянь бился в путах, шелк затянулся так сильно, что стопы и кисти рук были уже не белыми, а синими. Цзюнь У покачал головой. Бедный, бедный мальчик. Его Высочество наследный принц. Совсем скоро с тобой все будет в порядке, да и сейчас ты уже не чувствуешь боли, впав в спасительное для тебя забытье. Цзюнь У был добр к Се Ляню, позволив это. Он помнил до сих пор, каково это — терпеть невыносимую боль, не имея возможности ни умереть, ни довести ее до того накала, чтобы сознание оставило его. Се Лянь поймет его. Еще совсем немного, и он поймет. Никому на свете нельзя верить. Особенно людям. Вчера они славили его и поклонялись ему, а сегодня втыкают в сердце клинки, чтобы спасти свои жалкие жизни. Се Лянь был умным мальчиком, таким же умным, каким и Цзюнь У был когда-то. Конечно же, он догадается и придет к верным выводам. Они должны быть вместе. На одной стороне. Цзюнь У погрузился в воспоминания, которым было больше тысячи лет, и только когда вынырнул из них, заметил, что все это время бессознательно поглаживал холодные окровавленные пальцы. Ленту можно было разрезать или просто разорвать. Но Цзюнь У не хотел портить ценную вещь. Наверняка Се Ляню не понравится снова увидеть ее на себе — еще одно доказательство, еще одно напоминание того, что прошедшая ночь не была обычным кошмаром. Ему не хотелось и применять свои духовные силы, чтобы заставить узел распуститься. Поэтому он неторопливо, вдумчиво начал растягивать тугие узлы, делая мокрую ленту мягче, податливее, заставляя узлы расходиться под его пальцами. Ногти впивались, то и дело срывались, но дело все же продвигалось вперед. Цзюнь У делал это почти медитативно, и лучшей музыкой для его ушей служило неровное, очень тихое дыхание Се Ляня. Лента все же поддалась — сначала он освободил ноги, затем и руки. Ненадолго задержался на них, ощупывая пальцы и ладони — огрубевшие за те месяцы, что Се Лянь провел на земле, в мозолях от меча. Руки небожителей никогда не были такими, они всегда сияли здоровьем и мягкой, чистой, нетронутой кожей. Цзюнь У поднял его правую руку и ощупал языком мозоль на внутренней стороне большого пальца. Когда-то и у него были такие же. Когда-то очень давно. Теперь нужно было освободить Се Ляня от одежды. Сначала он подумал, что можно не церемониться хотя бы с этим, разорвать и выкинуть эти грубые тряпки. Но потом он отказался и от этой идеи: где еще он сможет найти такие же? В его распоряжении всегда были самые лучшие шелка, но он никогда не интересовался… этим. Бедный Се Лянь. Наследному принцу, с рождения привыкшему к лучшему, пришлось носить то, что впору только беднякам. Цзюнь У вспомнил, что и ему когда-то пришлось пережить подобное, и те времена он вспоминал как худший кошмар в его жизни. Конечно, дело было не в одежде — в те времена он почти не думал, что за наряд на нем. Хорошо, что он смог все исправить. Хорошо, что теперь у Се Ляня есть он, и он поможет всегда. Еще совсем немного, и Се Лянь поймет. К счастью, избавиться от одежды оказалось намного проще, чем от ленты — приподнять Се Ляня за плечи, выпутать из рукавов безвольно повисшие руки, ощупывая их и наслаждаясь тем, как хорошо, гармонично — правильно — Се Лянь был сложен. И откинуть мокрую кровавую тряпку в сторону. Точно таким же образом избавиться от нижних одежд. Когда Цзюнь У снимал штаны, приподнимая бедра над кроватью, он подумал, что никогда раньше не трогал никого в этих местах. Ягодицы Се Ляня были удивительно мягкими, упругими, но податливыми, от них не хотелось отрывать ладони. Цзюнь У сдавил пальцами немного сильнее, развел в стороны. Собственная реакция была странной, пугающей. Стало слишком горячо, в голове и — в паху. Он ослабил хватку и продолжил снимать штаны, слыша быстрый стук сердца в ушах. «Сердце», — вспомнил он. Ему нужно было подумать о сердце Се Ляня, пронзенном мечом сотни раз. Теперь, когда Се Лянь лежал перед ним полностью раздетым, можно было действовать дальше. Цзюнь У скинул с себя тяжелый, расшитый золотом верхний халат, давая себе возможность двигаться свободнее, и сел на Се Ляня сверху, прижимая его бедра к кровати своими. Ощущения продолжали быть очень странными, но теперь это было даже приятно, в паху тянуло — нервно и сладко. Будоражило кровь, как перед битвой. Было хорошо. Цзюнь У склонился над Се Лянем, выставив вперед руки. Наметил место, где в грудь проникнуть будет проще всего. Сложил ладони лодочкой, словно в молитве, и нырнул в мягкую, горячую, влажную дыру обеими руками. Поймал горячее, живое сердце в ладони. Сердце Се Ляня билось в его руках. Судорожно дергалось, но не пыталось выскочить из пальцев, только пачкало их струйками крови из тех ран, которые еще не успели зажить. Он провалился из реальности куда-то — этому месту, этой энергии еще не придумали названия, но она пронизывала насквозь и совершенно не была похожа на привычный свет, прохладный и яркий. Она была наполнена жаром и пронизана острыми молниями, сверкающими прямо перед глазами. Он мог бы сидеть так целую вечность, и он сидел. Плыл по горячим волнам. Они ничем не напоминали о магме вулкана, которая сжигала на своем пути все. Это были потоки раскаленного ветра. Цзюнь У улыбнулся, моргнул, чтобы прийти в себя, вынырнуть из ощущений. И послал израненному сердцу мощный поток духовной энергии. Пальцы покалывало, и постепенно кровь утихла, сердце вернуло свою форму, вновь стало целым. Теперь оно стучало ровно, размеренно. Как капли, падающие с залитого кровью алтаря. Не отпуская сердца одной рукой, другой он дотянулся до разрезанного горла, накрыл его ладонью, исцеляя, заставляя тело срастаться вновь. Затем пришел черед груди, и Цзюнь У неохотно убрал руку. Дело пошло быстрее. Легкие, ребра, грудная клетка. Живот, внутренние органы. Постепенно все вставало на свои места и начинало функционировать. Солнце за окном за все то время, пока Цзюнь У занимался Се Лянем, успело подняться высоко и уже почти опустилось за горизонт. Конечно, Се Лянь восстановился бы и сам, но кто знает, остались бы на его совершенном, прекрасном теле уродливые шрамы? Цзюнь У не смог бы этого вынести. К тому же, ему и самому очень хотелось помочь. В вечерних синих сумерках потеки крови на белой коже Се Ляня казались темными, почти черными. Ушли все краски, а вместе с ними поблекла и красота. Се Лянь теперь казался лишь бледной тенью себя, несмотря на то, что именно теперь он был жив и полностью здоров. А может быть, именно поэтому он и казался некрасивым — его тело перестало страдать. И словно в ответ на его мысли Се Лянь тихо, болезненно застонал. Как будто у него в его теле осталось еще что-то, чего Цзюнь У не вылечил. Он осмотрел все тело еще раз и теперь точно мог сказать, что дело не в его невнимательности. Тело было в полном порядке. Так почему же Се Лянь стонал так грустно и протяжно? «Болит душа», — вспомнил Цзюнь У и улыбнулся. Это тоже было правильно. Только ради этого, а не ради того, чтобы искалечить тело, он и затевал представление в разрушенном храме. И еще один стон, который вновь разжег кровь и послал по всему телу тысячи маленьких колючих молний. — Спи, Сяньлэ, — сказал Цзюнь У сдавленным голосом, почти что шепотом, и провел ладонью по векам. Теперь он не проснется до того момента, пока Цзюнь У не позволит этого сам. И как бы ему ни хотелось увидеть как можно скорее, даже сейчас, открытые ясные глаза Се Ляня, ему следовало подождать. Позволить его собственной театральной постановке идти своим ходом. Он не должен вмешиваться, и уж тем более Се Лянь не должен узнать, кто именно стоит за безликим белым пугалом. Не сейчас. Может быть, позже, когда Се Лянь наконец прозреет. Может быть, никогда. Это была неприятная, но необходимая роль, подобная той, которую исполняет лекарь, когда отрезает гниющую плоть, которую не исцелить, и этим избавляет от мучений. Цзюнь У вздохнул, еще раз погладил Се Ляня по лицу, по губам. Снова поднял его на руки и понес в сторону купален. Нужно было смыть кровь, оставив только сияющую белую кожу и черные волосы. Когда Безликим Баем он обнимал Се Ляня, ему довелось случайно коснуться этих волос шеей и подбородком и почти обжечься от того, что они были гладкими и мягкими, как драгоценный шелк. Идти было недалеко, и об этом Цзюнь У успел пожалеть. Он хотел бы носить Се Ляня на руках долго, но очень скоро пришлось опустить его в бочку с горячей водой. Одно хорошо — Цзюнь У скоро опустится в воду вместе с ним, чтобы отмыть тело от корки засохшей темной крови. Он не стал зажигать свет — света было достаточно от огромной белой луны, заглядывающей сразу в несколько окон и льющей в просторную комнату голубоватый свет. Но сначала отмыть волосы, шею и плечи. Цзюнь У бережно усадил Се Ляня, положив его затылок на бортик, и принялся за дело. Он водил мыльной губкой по плечам, переходил на ключицы и шею, обходя черное кольцо проклятой канги, которую он сам надел на Се Ляня за его глупые детские выходки. Багровая сухая корка поддавалась с трудом, сходила не сразу, но с каждым движением из-под нее все больше проступала белая кожа, как яркий свет, бьющий в глаза из замочной скважины. Ощущения тоже были необычными. Теперь, когда здоровью Се Ляня ничего не угрожало, Цзюнь У мог оценить их, прочувствовать полностью, погрузиться в них. Мягкая, гладкая кожа под пальцами, скользкая от мыльной пены и остатков крови, будоражила его сознание и тело. Он когда-нибудь касался кого-нибудь таким образом? Конечно же, нет. Когда бы ему довелось так близко подойти к другому существу, не важно даже, человеку или небожителю? Он был небесным императором, и никто не имел права даже подойти ближе, чем на несколько шагов, не то что коснуться его. Он сам касался других только в тех редких случаях, когда ему нужно было поделиться духовной силой или исцелить рану. Раньше, когда он был человеком? Но наследный принц — титул настолько же одинокий. У него были наставники, но разве к их телам можно было прикасаться так свободно? Когда он вознесся в первый раз? Но разве тогда у него была хотя бы одна возможность подумать о чем-то ином, кроме спасения своей страны? Се Лянь уронил голову набок, и его губы коснулись запястья. Цзюнь У замер на несколько минут, не двигаясь. Боялся, что Се Лянь проснется, несмотря на его приказ. Он до сих пор не знал, насколько велики собственные духовные силы Се Ляня. И… ему было приятно. Цзюнь У отодвинулся только потому, что мог наклониться, повернуть голову Се Ляня и прикоснуться к его губам своими. На этот раз — совсем не так осторожно, как в первый, на алтаре. Приоткрытые губы тоже обжигали, были очень упругими и влажными. Их можно было сминать, зажимать зубами, а после этого — зализывать языком. Когда Цзюнь У смог оторваться и снова встать прямо, у него кружилась голова так, как не кружилась никогда в жизни. Пришлось опираться руками о края бочки и дышать. И — да, вспоминать «Дао дэ цзин», который так сильно любил Се Лянь. Се Лянь. Опять он. Цзюнь У усмехнулся. Ничего у него не получится сейчас, когда прямо под руками плечи — белая гладкая кожа и твердые мускулы под ней. Он положил на плечи руки и надавил вниз, заставляя Се Ляня погрузиться в грязно-розовую воду с головой. Он держал долго — намного дольше, чем обычный человек мог бы выдержать без воздуха. Он ждал, что Се Лянь начнет вырываться, пытаться вынырнуть за глотком воздуха. Но тот просто висел под водой, и его грудная клетка не двигалась. Он даже не пытался вдохнуть. Наконец Цзюнь У позволил ему подняться и принялся отмывать намокшие, тяжелые волосы. Осторожно распутывать, разбирать длинные пряди пальцами. Было неудобно, и он, быстро скинув с себя остатки одежды, вошел в бочку и сел. Теперь спина Се Ляня лежала на его груди, а голова упала на плечо, теплые выдохи то и дело касались шеи. Но это было сущей мелочью. Намного больше Цзюнь У тревожили ягодицы Се Ляня, расположившиеся сейчас между его разведенных бедер. Цзюнь У не касался их, и тем мучительнее было напряжение. Но эта поза действительно была самой удобной — она позволяла очистить каждую часть тела Се Ляня, омыть его целиком. И Цзюнь У терпел, скользя губкой — что это такое и зачем она вообще оказалась в его руке? — по рукам и груди, обводя вокруг розовых сосков ореолы. Спустилась на живот. Это было бы интересным опытом, если бы у Цзюнь У сердце не колотилось так, как будто готово было выскочить из груди, и член не налился жаром и твердостью. И ему еще предстояло вымыть Се Ляня везде. И между ног тоже. И между ягодиц. Цзюнь У чувствовал, что не справляется с эмоциями. Хотелось поддаться им, как он поддавался ярости и ненависти. Но ненависть, хоть и была всеобъемлющей, казалась ледяной. Сейчас он горел, и нельзя было позволить себе сгореть полностью. Поэтому он все-таки совершил над собой нечеловеческое усилие воли и вспомнил первые строчки. — Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное Дао. — Он читал медленно, нараспев, пытаясь сосредоточиться на словах. — Имя, которое может быть поименовано, не есть постоянное имя. Постепенно у него стало получаться. — Лишь только в Поднебесной узнали, что красивое — красиво, тотчас появилось и уродство. — Рука скользнула вниз, мягко касаясь промежности. Цзюнь У весь сосредоточился на том, что его губы произносят сейчас. — Как только все узнали, что добро — это добро, тотчас появилось и зло. Ибо наличие и отсутствие порождают друг друга. Длинное и короткое поверяют друг друга. Высокое и низкое тянутся друг к другу. — Точно так же, как его рука сейчас тянется к мягкому члену Се Ляня и гладит, чувствуя, как он постепенно становится все тверже, больше, наливается силой и кровью. — Голоса и звуки приходят в гармонию друг с другом. «До» и «после» следуют друг за другом. Поэтому мудрец действует недеянием и учит молчанием. — Цзюнь У наконец-то вошел в ритм строк, которые произносил его язык. Его рука тоже интуитивно нашла свой ритм, которым она гладила и сжимала полностью отвердевший член Се Ляня. Се Лянь постепенно все сильнее напрягался, выгибаясь в его руках. — Мириады созданий возникают из этого, а он не правит ими. Он порождает их и не обладает ими; действует, не имея воздаяния. — Из губ Се Ляня вырвался протяжный тихий стон, он выгнулся и выстрелил семенем в воду. — Достигая совершенства, не считает это успехом; в силу того, что он никогда не стремится к успеху, тот никогда не покидает его. Цзюнь У остановился, выдохнул, как будто ему самому стало легче. Возбуждение не ушло, но отодвинулось на второй план. С Се Лянем ничего не случится, он уже лишен духовных сил и не заметит разницы. Цзюнь У быстро, пока он мог сделать это спокойно, смыл остатки крови с ягодиц, и благодарно поцеловал в плечо. Оставалось всего ничего — только ноги. Цзюнь У сделал это быстро, задержался только на ступнях, аккуратных, словно выточенных из камня. И вышел из бочки с грязной водой, снова поднимая Се Ляня на руках. С волос, с ног, рук, плеч текло, и тело Се Ляня блестело в свете луны. Вода в бассейне мягко приняла их в свои объятия. Освежающая и прохладная, именно то, что нужно было Цзюнь У. Она не охлаждала кровь, потому что Се Лянь, лежащий в его руках, был горячим, но немного снижала накал внутри. Ровно настолько, чтобы Цзюнь У смог подумать, что ему делать дальше, после того как он вотрет в кожу Се Ляня ароматное миндальное масло, размяв каждую мышцу. После того как он пройдется костяным гребнем по волосам, распутывая влажные пряди. После того как он озарит Се Ляня своим собственным небесным светом, исцеляя даже мельчайшие ссадины, царапины и мозоли. Он хотел, чтобы кожа Се Ляня была мягкой и нежной, потому что тот заслужил этого больше, чем все остальные небожители, вместе взятые. Дурак, какой же Се Лянь сейчас дурак… Упрямый, непослушный и своевольный. За все время, пока он и его семья влачат жалкое существование на земле, ни разу даже не подумал о том, чтобы обратиться за помощью к Небесному Императору, а ведь он был бы рад помочь, если бы Се Лянь только попросил. Но Се Лянь был слишком гордым для этого, и за это Цзюнь У любил его еще сильнее. Цзюнь У всегда по праву гордился своим умом, находчивостью и гибкостью разума, но на этот раз все разумное, что было в его голове, сдавалось под натиском чувств и эмоций. Поэтому он не придумал ничего лучше, чем унести Се Ляня обратно в свою постель, снова сияющую белизной, завернуть в тонкое одеяло, как в кокон, и уснуть рядом, обнимая его и прижимая к себе, целуя плечи, шею и волосы на затылке. Цзюнь У не помнил, когда чувствовал себя настолько уставшим. Се Лянь, сам того не зная, выматывал его сильнее, чем ежедневные молитвы верующих, войны среди смертных и разрешение мелких склок среди небожителей. Сильнее всего вокруг. Эта усталость не была счастливой, не приносила удовлетворения, но Цзюнь У не согласился бы променять это время ни на что другое. Во сне он снова видел, как извергается вулкан, как тысячи людей, которые поверили в него в последний момент, летят в раскаленную магму и умирают от жара еще до того, как их тела коснутся с багрово-красной бурлящей поверхностью. Цзюнь У смотрел на это, не мог это остановить, не мог, не мог! Когда он начинал строить мост, его силы были безграничны, а теперь они иссякли полностью, как вода в пересохшем от жара русле реки. Люди, которые все летели и летели в лаву, сами были виноваты в своей смерти, они начали поклоняться другим богам, они отняли его силу и растратили по капле, отдавая другим, но даже понимая это, Цзюнь У чувствовал боль, которая разрывала сердце на части. Он не смог, не справился, оказался слабым. Он ничего не мог с этим поделать, и они обвиняли в этом только его! Цзюнь У проснулся от чудовищной боли в голове и от крика — кричало его собственное лицо, три головы на нем, и они снова обвиняли его. Цзюнь У зажмурился и перекатился на спину, зажимая виски пальцами, стараясь вспомнить, есть ли у него сила сейчас, чтобы заставить эти лица молчать. Но прежде, чем он вспомнил, его обвили чьи-то мягкие руки, притянули к себе. Прохладные пальцы прошлись по горящей коже на лице — лицах — и боль стала утихать, а Цзюнь У пришел в себя настолько, чтобы посмотреть вбок. Се Лянь все так же спал и во сне обнимал его, успокаивая. Цзюнь У глубоко вдохнул и выдохнул, снова пытаясь унять бешено стучащее сердце. Лица исчезли с его лица, и боль покинула его голову. Се Лянь продолжал спать и больше не двигался, только обнимал его крепко. Цзюнь У чувствовал себя пойманным в западню его рук, и из этой ловушки было не вырваться по своей воле. Цзюнь У пролежал остаток ночи без сна. Он гладил волосы и целовал лицо Се Ляня. Ему нужно будет время, чтобы выпустить Се Ляня из своего дворца и отправить обратно на землю. Цзюнь У не отпускал бы его вовсе, но Се Лянь должен был понять сам еще многое. Он даст себе еще немного, пару дней. Прошло два месяца до того момента, как Се Лянь проснулся в разоренном храме наследного принца.