Одуванчиковое варенье

Одуванчики в руках Алёны ярко-желтые и изумительно вкусно пахнут. Летом, солнцем и чем-то сладким, настолько приятно, что ей даже нравится. А как же. Максим просто обожал их, а ещё пучки сладкой земляники и огромные головы подсолнухов. Шустов любил все, что с душой. В этом они сходились. Ведь Алёна любила Шустова. Он был забавным, всегда носил с собой гитару. А она плела для него венки из одуванчиков и вторила его настроению. — Закрой глаза. — Что такое? — Закрой глаза, Максим, — настойчивей просила она. — Хорошо-хорошо, — поднимал он руки в примирительном жесте и жмурился, будто в ожидании чуда. Далее следовало какое-то непонятное прикосновение к его голове, и Максим снова повиновался, когда Алёна разрешала посмотреть. Он осторожно поднимал руку и касался того, что путалось у него в волосах, нащупывая нежные лепестки бутонов. — Венок…? Спасибо, — выдыхал Макс в шею девушки. Осторожно опускал Алёну на мягкую траву и нависал сверху. Всматривался в её лицо. Целовал холодными губами. От его волос пахло одуванчиковым вареньем, и Макс утягивал её танцевать босиком по траве, шепча на ухо о том, что можно поиграть в прятки где-нибудь неподалеку. Они мастерили себе обручальные кольца из чего попало. Целовались. Играли импровизированную свадьбу — смеха было больше, чем слов. А на импровизированном праздновании объедались одуванчиковым вареньем; оно проходило на лугу неподалеку от штаба. Откусывая зефир в шоколаде со вкусом детских впечатлений, она зевала и глазами разыскивала четырехлистный клевер под ногами. Чтобы вручить его Шустову, чтобы тот сберёг его от всех бед, даже если так сама растратит всю удачу. Максим, по-прежнему наблюдая её увлечённость, улыбался и напевал что-то себе под нос, параллельно извлекая нужные аккорды на гитаре. Одна улыбка Максима была способна обезоружить всё живое. И сейчас каждая посвящалась одной только Алёне, что не могло не сводить с ума. Но как бы не хотелось забыться, она помнила, что скоро начнутся палы, а значит Шустов вновь пропадет на неопределенный срок. От этих мыслей уши пекло, а вид её разом сникал. — Ну ты чего, солнце? — протягивал он, целуя её в макушку. Алёна, лежавшая на животе, с досадой опускалась лбом о прохладную поверхность гитары. Скоро это будет гроб. Пустой гроб. Алёна так сильно любила его, а он погиб. И теперь она стоит над его могилой, усталая и измученная и держит в руках венок из солнечных одуванчиков. Они вкусно пахнут и выглядят красиво. Не так красиво, как когда-то Макс, но сойдет. Алёна откладывает цветы в сторону, осторожно опускается на корточки, прикладывается губами к смеющемуся лицу. Шустов улыбается. Он всегда ей улыбается. — Привет, Максим, — здоровается она тихо. Макс молчит, но заразительно светло улыбается в ответ. И начинает знакомую мелодию, ставшую когда-то их скромным гимном — очертанием безмятежного счастья. Алёна прямо сейчас хочет одуванчикового варенья.