Вернись в Мондштадт

Radiohead - Street Spirit (Fade Out)

Кэйа просыпается от стука дождевых капель по крыше — открыв глаза, он видит себя в каком-то странном месте, где никогда раньше не был. Что-то вроде кареты, только корпус у нее из гнутых металлических листов, внутри два ряда сидений: два спереди и три сзади, стоят бок о бок. Кэйа лежит на заднем, едва помещаясь там из-за своего немалого роста, пялится в обшитый тканью потолок. Что-то негромко гудит со всех сторон, и почему-то это не вызывает у него удивления. Откуда-то он знает, что эта странная карета называется «автомобиль», но этот неблагозвучный набор букв не имеет для него никакого смысла. Он приподнимается и видит Дилюка — он сидит на переднем сидении, смотрит на дорогу сквозь заливаемое дождем стекло, держит руки на руле, стискивая пальцы так, что белеют костяшки. Кэйа осматривается: у странной кареты, называемой автомобилем, нет коней, она едет будто сама по себе, и Дилюк, наверное, как-то ею управляет, но как — ускользает от его понимания. Может, Кэйе и не надо думать об этом. Едут — и ладно. — Не стоило тебе пить эту дрянь, — говорит Дилюк, — с каких пор ты начал покупать сомнительные препараты на черном рынке? — О чем ты? — не понимает Кэйа. — Какую дрянь, какой рынок? — Совсем тебе память отшибло. Впрочем, оно и к лучшему. Кэйа сглатывает, облизывает губы и чувствует во рту вкус миндаля, малины и чего-то горького. Он протирает глаза, снова оглядывается — вокруг серо и темно, словно чья-то рука стерла все яркие краски из этого мира. Серой тканью обиты сидения, серое небо виднеется сквозь окно. Дилюк за рулем весь странно бледный, будто бы не живой, на нем серая рубашка и черная куртка, а его волосы, когда-то рыжие, как огонь, теперь выглядят поблекшими и тусклыми, как сопревшие листья. — Почему я здесь? — спрашивает Кэйа. — Так уж вышло, Кэйа, — отвечает Дилюк. — По правде говоря, я бы предпочел, чтоб тебя здесь не было. — Почему? — Это не твое дело. Помолчи. Расспрашивать дальше Кэйа не решается. *** В штабе Ордо Фавониус тишина и покой, только двое рыцарей, неслышно ступая, патрулируют длинные темные коридоры. В комнате Кэйи ночной ветер треплет легкие занавески на окнах, смахивает спящему Кэйе волосы с лица — кто-нибудь сентиментальный назвал бы это поцелуем Анемо Архонта, пожеланием приятных снов. Спи спокойно, капитан кавалерии, отдохни, забудь свои тревоги, забудь того, кого хочешь видеть рядом с собой: обнимать, целовать его плечи, зарываться в рыжие волосы лицом, зажимать ему ладонью рот, чтобы заглушить нетерпеливые стоны — Дилюк, при всей своей внешней холодности и надменности, всегда был слишком чувствительным и восприимчивым в такие моменты. «Тихо, тихо» — шептал ему Кэйа, когда-то давно, когда Дилюк еще позволял к себе прикасаться, позволял собой владеть, позволял просто побыть рядом. Когда-то давно — а теперь все это кажется непозволительной роскошью. Кэйа спит, обхватив руками подушку, тихо дышит, и ресницы вздрагивают у него во сне. *** — А все-таки, куда мы едем? — Все-то тебе надо знать, капитан, — фыркает Дилюк, и его лицо на секунду искажает презрительная усмешка, — Я еду в Мондштадт. Насчет тебя не знаю. — До Мондштадта отсюда далеко? — Порядочно. За сегодня не доберемся. — Ты будешь ехать всю ночь? — Кэйа, — вздыхает он, — не отвлекай меня. Я слежу за дорогой. Кэйа встает, приподнимаясь на локтях, потом садится, смотрит в переднее окно — дорога совершенно пустая. Прямая, без поворотов, мокрая от непрекращающегося дождя. По правому краю высятся деревья, одно за другим, будто кто-то специально их посадил в один ряд. С левой стороны раскинулось заросшее травой бесконечное поле. Над дорогой нависают тучи — темные, тяжелые. Капли все лупят по крыше, заливают стекло, и Кэйе хочется открыть окно и подставить им лицо и руки. — Дилюк, а где мы? — спрашивает он. — Я же просил, не отвлекай. — Так дорога же пустая! — Все равно не отвлекай, еще улетим сейчас в кювет, кто нас вытаскивать оттуда будет? — Да что с тобой?! — не выдерживает Кэйа. — Слушай, я знаю, мы неважно расстались, и ты… — он прерывается и одергивает себя. — Погоди, а почему мы с тобой… как так вышло, что мы… Дилюк тянется к панели рядом с рулем, нажимает какую-то кнопку, и откуда-то со всех сторон начинает негромко играть музыка. *** В штабе Ордо Фавониус никто не говорит о том, как капитан Кэйа Альберих скучает по Дилюку — так скучает, что хоть вой на луну! — но все, конечно, догадываются. Догадываются по внезапно возросшему пристрастию Кэйе к крепкой выпивке, по тому, что все чаще он заваливается в штаб, едва стоя на ногах, и травит всем пиратские байки, на ходу их выдумывая, по тому, как все чаще не замечает, что повязка сбилась в сторону, обнажив бельмо на правом глазу. Догадываются и по тому, что в те минуты, когда Кэйа трезв, и у него нет никаких дел, он торчит в храме Барбатоса, но не разговаривает ни с прихожанами, ни с кем-либо из сестер. Только сидит, сложа руки в молитве и шепчет что-то так тихо, что слов не разобрать. Легкое дуновение ветра треплет его волосы, слезы блестят у него на ресницах, но он все сидит, не двигаясь с места, до самой ночи, пока сестра Грейс не трогает его за плечо, говоря: капитан, уже поздно, продолжите завтра. Кэйа встает, благодарит ее и уходит. В штабе Ордо Фавониус все догадываются, что Кэйа, сидя в храме, каждый раз возносит молитву, чтобы огненный ветер вернулся в Мондштадт — но никто его в этом не упрекает. *** Музыку, играющую в автомобиле, слушать невыносимо. Медленная и протяжная, с текстом на непонятном языке, она играет по кругу уже на десятый раз, и Кэйе не хочется думать, как это вообще возможно. — Дилюк, выключи, — просит он. Вместо этого Дилюк делает погромче. Кэйа не знает, сколько они едут уже — кажется, что бесконечно. На все попытки завязать разговор Дилюк или отшучивается, или отвечает короткими язвительными репликами. Кэйе больно от каждой. Будто Дилюк бьет его в сердце ножом — снова, и снова, и снова… — Почему? — спрашивает он. — Почему ты презираешь меня? — Тебя не должно это волновать, — говорит Дилюк. — Просто прими это как данность. — Да скажи мне уже! — умоляет он. — Мы с тобой же… мы с тобой… — Кэйа, — тянет он. — И куда девалась твоя язвительная насмешливость? Я тебя не узнаю. Прекрати унижаться, а то высажу посреди дороги. Давно об этом подумываю, да жаль тебя, промокнешь под дождем. — Хочешь высадить — вперед. Останови на обочине. Дилюк снова фыркает и прибавляет скорости. Деревья за окном проносятся так быстро, что сливаются в одно зеленое пятно. — И куда ты пойдешь? — В Мондштадт. Тут дорога прямая, не потеряюсь. — Скоро ночь. Тут холодные ночи. Хочешь в придорожной канаве замерзнуть? — Дилюк, высади меня! — Кэйа, — вздыхает он. — Не дури. И блокирует двери. *** «Кэйа, не дури» — намекает Джинн, когда они идут мимо таверны. Кэйа снова хочет завернуть туда и спустить все деньги на вино. Так и говорит, мол, в Мондштадте любят вино, почему бы нам к этой любви не присоединиться? Джинн удерживает его под руку, заставляя пройти мимо распахнутых дверей, но Кэйа все равно выворачивает голову, посмотреть, не Дилюк ли за стойкой? Хотя прекрасно знает, что нет. Знать наперед, что удача снова не улыбнется тебе — чувство хуже утреннего похмелья. «Кэйа, не дури» — говорит Лиза, заметив, что тот снова вглядывается в толпу со смотровой площадки штаба. Кэйа, как обычно, отшучивается, что просто любуется городом, ведь в Мондштадте есть чем полюбоваться, никто не станет этого отрицать! Лиза отвлекает его разговором, понимая, что вовсе он не любуется красотами Мондштадта, нет, он снова высматривает фигуру с ярко-рыжими волосами и в черном сюртуке. Фигуру, которой там, разумеется, нет. И об этом Кэйа тоже прекрасно знает. Будь проклят этот гребаный рыжий цвет… «Кэйа, не дури!» — умоляет Эмбер, когда тот, вопреки логике и здравому смыслу, под покровом ночи направляется на встречу с какой-то подозрительной личностью. Эмбер пытается следить за ним, высматривая его то с крыш, то из-за углов, но Кэйа вскоре отрывается от нее и теряется в переулках, чтобы в самом темном из них встретиться с безымянным человеком в сером капюшоне, скрывающим половину лица. Они обмениваются короткими фразами, после чего Кэйа расстается с увесистым кошельком, а взамен получает склянку со странной серебряной жидкостью. Жидкость очень холодная, пахнет миндалем, малиной и мокрой листвой. — Запивай вином, — говорит человек в капюшоне перед тем, как уйти, — эта штука горькая, как полынь. Но ты быстро привыкнешь. Кэйа только хмыкает, убирая склянку в карман. Горький эликсир — ерунда для того, кто уже привык к горькому одиночеству. Или только думает, что привык. Тут наверняка никогда не знаешь. *** — Выходи, приехали, — говорит Дилюк. — Подожди, я только достану сумку. Кэйа выходит из автомобиля под дождь, закрывает дверь и морщится от ветра и холодных капель. Он оглядывается по сторонам и видит небольшой двухэтажный дом с маленькой террасой и решетками на окнах. В доме горит свет, из печной трубы поднимается дым, но тут же сносится порывами ветра. Дом выглядит старым и обветшалым: белая штукатурка на стенах облупилась кое-где, доски террасы потемнели, занавески на окнах выцвели. Кэйа не понимает, зачем Дилюк привез его сюда. Наверное, больше просто негде было остановиться. Над входной дверью Кэйа замечает выцветшую деревянную табличку с надписью «Мондштадт» большими кривыми буквами. Пока Дилюк разговаривает с хозяйкой дома — полной женщиной в зеленом платье и клетчатом фартуке, — Кэйа стоит у камина и пытается согреться. Он и не подозревал, что замерз, а как приблизился к огню, понял, что руки у него ледяные. Он тянется поближе к пламени, чувствует, как начинает покалывать кончики пальцев. Дилюк, глянув на это, смеется у него за спиной, а потом хозяйка вручает ему ключ от комнаты, и он зовет: «Кэйа, пойдем», поманив рукой к темной винтовой лестнице. Их номер — маленькая комнатка с белыми стенами и большой кроватью, застеленной толстым одеялом, — напоминает Кэйе тюремную камеру, только побольше и поудобнее. — Дилюк, что все это значит? — спрашивает он. — Что мы делаем здесь? — Ты хотел, чтобы я вернулся в Мондштадт, — отвечает Дилюк. — Вот я и вернулся. — Смеешься, да? — Что ты, я совершенно серьезен. — он ненадолго замолкает и принимается водить по дощатому полу носком сапога. — Послушай, до Мондштадта еще далеко. Надо было где-то переночевать. — Скажи мне, что происходит? — Между нами или вообще? — Между нами. Ну, и вообще. — Между нами… — Дилюк снова задумывается и, наконец, поднимает голову, заглядывая Кэйе в лицо, — ты спрашивал, почему я презираю тебя. Знаешь почему? — Догадываюсь… — А я — нет, — вдруг говорит Дилюк. — Я не помню. Кэйа изумленно смотрит на него, не в силах сказать ни слова. Дилюк молчит, стоит, застыв как статуя, и его волосы, когда-то огненно-рыжие, кажутся темно-серыми, как грозовые облака. — Правда, не помню, — повторяет он. — Помню только, что когда-то не презирал. Когда-то даже любил, даже проводил с тобой ночи. А потом стал тебя презирать, черт, даже ненавидеть! Но я не помню, почему. Считай, что я это принимаю, как данность. — Взаимно, Дилюк, — отвечает Кэйа, стараясь не обращать внимание на то, как вдруг защипало в глазу, — рад, что в этом вопросе мы пришли к взаимопониманию. — Врешь, — усмехается он. — Нихрена ты не рад. — Я надеялся, что больше никогда тебя не увижу! — Снова врешь. — Дилюк, я… — Ты спрашивал, что происходит, — перебивает он. — Не только между нами, но и вообще. Кэйа, не дури. Ничего не происходит. Ты же сам выпил эту горькую дрянь с черного рынка! Отравил себя неизвестно чем, чтобы увидеть меня! И мне что-то тут про взаимное презрение заливаешь?! Кэйа замирает, остолбенев. Мир вокруг темнеет, становится еще более тусклым, нечетким. Дождь шумит снаружи, капли стучат по стеклу, воздух вокруг становится холоднее. Ветер, взявшийся будто из ниоткуда, теребит Кэйе волосы, смахивает их с его лица, и у Кэйи в голове почему-то всплывают слова «поцелуй архонта». Я молился, чтобы огненный ветер вернулся в Мондштадт, я молился ему, он услышал… Дилюк делает шаг вперед и кладет ему руки на плечи. — Я здесь, — шепчет он. — До рассвета еще два часа. Кэйа, не просыпайся… *** В штабе Ордо Фавониус тишина и покой, только из комнаты Кэйи доносятся шум сквозняка и тихие страстные вздохи. Кэйа спит, отбросив одеяло прочь, мечется на простынях — ему жарко, его скулы горят, а на лбу выступает испарина. Он хватает ртом воздух, что-то шепчет во сне, как безумный в бреду — патрульные слышат его из коридора, но, постояв возле двери, уходят прочь. «Не надо его будить, — думает каждый из них. — Не наше дело, что ему снится». *** Срок в два часа кажется Кэйе обидно коротким, когда рядом Дилюк. С Дилюком хочется провести вечность, не меньше, и пусть этот невыносимый рыжий мерзавец упивается своим презрением, Кэйе плевать. — Все еще презираешь? — шепчет он, на мгновение отрываясь от него. Вместо ответа Дилюк хватает его за волосы и со стоном откидывается на подушки. Врешь, думает Кэйа, целуя его в шею и в плечи. Врешь, шепчет он, пока спускается ниже, касается губами груди и напряженного живота. Врешь, понимает он, а потом проводит языком по члену, вбирает до основания в рот, заставляя Дилюка дрожать и пытаться толкнуться поглубже. Хорошо, хорошо, хочешь прятать презрение — прячь, хочешь врать — так и быть, я тебе поверю. Холодные пальцы отогреваются на бедрах — нестерпимо горячих, будто у Дилюка по венам течет огонь. Он и сам весь как пламя: извивается, горит, заставляя Кэйю оттаивать изнутри, выпускать затаенные чувства на волю. Кэйа выпускает его член изо рта, отстраняется, чтобы тут же нависнуть над ним, прижав за запястья к кровати. — Кэйа, что ты творишь со мной, — шепчет Дилюк. — Мы с тобой же… мы с тобой… Кэйа целует его, не давая больше ничего сказать, и в следующую секунду вставляет ему, начинает двигаться, заглушая стоны губами. За окном усиливается дождь, капли лупят по стеклу с нарастающим грохотом. Ветер, невесть как проникший сквозь закупоренное окно, холодит Кэйе спину. За окном буря, и кажется, что рушится реальность: бесконечная дорога, тучи, одинокая ночлежка посреди степи — все тонет в темноте, все забирает пламя, поглотившее Кэйю с головой. Кэйа не видит ничего, кроме глаз Дилюка напротив себя, не чувствует ничего, кроме жара его тела, его рук, скользящих по взмокшей спине. Ничего не слышит, кроме его несдержанных стонов и собственного шепота: — Вернись в Мондштадт, — умоляет Кэйа его, — вернись, мой огненный ветер, вернись… И на пике наслаждения он изо всех сил сжимает Дилюка в объятиях, вдыхает запах его кожи, зарывается в его волосы лицом и видит перед собой ярко-рыжее пламя. *** В Мондштадте прохладно после ночного дождя, но Кэйе холод нипочем. Никаких срочных дел у него нет, и он выходит прогуляться по городу. Раньше его прогулки неизменно заканчивались в таверне, откуда его, упившегося в хлам, забирали Лиза, Эмбер или Джинн, но сегодня вина Кэйе почему-то не хочется. Может, потому что за стойкой в таверне Дилюка, как всегда, нет. Точно нет, даже проверять не надо. Кэйа делает по городу круг, доходит до ворот, потом идет назад мимо высоких домов с черепичными крышами, мимо фонтанов и лавок торговцев. Горожане приветствуют его, и он машет рукой им в ответ. Только двое рыцарей отводят взгляд при виде него — сонные, уставшие, они, кажется, патрулировали штаб этой ночью, может, слышали что-то не то, но Кэйа решает об этом не спрашивать. Он доходит до храма Барбатоса, но заглядывает всего на минутку, чтобы поприветствовать сестер, справиться об их делах и заботах. Выходя, он смотрит на статую архонта, кивает ей головой, говоря: «спасибо тебе», и ответом ему служит легкое дуновение ветра. Возвращаясь в штаб, Кэйа чувствует, что полон сил, чтобы приступить к делам и управиться с ними до вечера. Ибо вечером, когда на Мондштадт опустится тьма, у него назначена встреча. Вечером он, укрываясь от посторонних глаз, направится на окраину города, чтобы там, в переулке между лавкой алхимика и заброшенной ночлежкой для бедноты, встретиться с человеком в капюшоне, скрывающим половину лица. Принести ему денег, получить взамен склянку с горькой серебряной жидкостью, пахнущей миндалем, малиной и мокрой травой. Лишних вопросов не задавать — черный рынок любопытных не любит. — Кэйа, зачем? — спросит ночью Дилюк, не выпуская руля, — Быть может, не стоило? — До Мондштадта еще далеко, — ответит Кэйа, развалившись на заднем сиденье и глядя в окно, — А я хочу, чтобы ты вернулся.