абсолютная идиллия.

на улице уже темно, время - где-то около одиннадцати, данила точно сказать не может. не хочет от него отвязаться чувство, что за ним следят постоянно, контролируют и обязательно будут ругать, если вернётся домой позже десяти. он сидит на скамейке около круглосуточного, пинает заношенными до дыр, но такими любимыми вэнсами камушки на земле, и поправляет по привычке челку рыжую, что вечно в глаза лезет. из магазина выходит уже третий человек, и как только дверь открывается - в груди замирает, но заметив, что огромный, сорокалетний алкаш - точно не его любимый темноволосый мальчик, кашин недовольно оглядывает несчастный магазинчик но всё же продолжает покорно ожидать. даня разглядывает звездное небо и сильно вздрагивает, когда кто-то дергает его за плечо. рядом с ним на скамейку с жутким звоном стекла приземляется синий полупрозрачный пакет-маечка, а за ним и объект обожания данилы владимировича. рыжий сразу встречается с шатеном взглядами и внимательно рассматривает коньячные омуты, по привычке уже. руслан даниле улыбается, пускай и не понимает совсем, чего даня серьезный такой. кашин поднимается со скамейки и отряхивает черную футболку, подавая тушенцову руку и наконец расслабляясь. старший лишь успевает забрать со скамейки несчастный пакет, прежде чем его потащат в знакомом направлении. даня уже водил руслана туда. они сидят на одной из многочисленных крыш петербурга и хлещут вино из одного горла. прошло очень много времени, даня не помнит, сколько бутылок было до этой самой, с которой его стало рубить конкретно. он пьяно улыбается на выдохе и падает головой на чужие колени, негласно моля руслана запустить татуированные пальцы в медные волосы и улыбнуться наивности младшего как обычно, но только без подтекстов. кашин ребенок видимо навечно, и от осознания этого факта рус обычно всегда вздыхает и просит рыжего тише быть, ибо энтузиазма в нём слишком дохуище, сложно его вывозить. — русь. — кашин начинает тихо говорить, пытаясь справиться с заплетающимся языком, — рассвет красивый сегодня, да? на рассвет руслану всё равно, но даня там че-то под боком мямлит, и тушенцову даже удается понять смысл сказанного, хоть это далось с небольшим усилием. — дань, скажи пожалуйста, ты долбоеб? - произнес тихо руслан, и наклонился к лицу напротив, ощутив приятное тепло, исходящее от кашина. приближается, играется с даней, смотрит в его глаза, и, останавливаясь в паре сантиметров от губ, шепчет прямо в них несколько слов, от которых у дани начинается просто невообразимая тряска, и которые будут звенеть в его ушах ещё достаточно долгое время. - "мой долбоеб". моментально после этого едва слышного неожиданного термина, руслан уже окончательно касается этих мягких, искусанных губ своими, и целует, слегка надавливая своим весом на тело, что кажется в ближайшую долю секунды уже перестанет подавать признаки, указывающие на жизнь. не останется ни следа от этих прикосновений, и он снова будет винить себя в проявленном долбоебизме, крича в подушку как маленький мальчик, будто бы у него раздавили куличик в песочнице, или напала стая взрослых ребят за неправильные слова в их адрес. "это порочный круг, отсюда ты никогда не выберешься. все будет повторяться из раза в раз, пока ты, рыжая башка, либо не сдохнешь, либо не добьешься взаимности", - именно эти слова сопровождали его каждый день, из раза в раз перед сном, давая какую-то надежду на хорошее. но не в этот раз. хорошо не бывает. он решил действовать, потому что пора уже прекращать то, из чего он выбирался на протяжении нескольких лет. сразу же после того, как тушенцов отстранился от дани, кашин выпалил напрямую. — русь, нахуя? - неприятно от осознания того, что всё это - лишь игры. по крайней мере, так кажется дане. на выдохе произносит шепотом, - заебало. я люблю тебя. — эх ты, кошкин. - ответил руслан, поглаживая по голове данилу, продолжая чуть тише, - а я и не знал, что ты такой... душка. забавный, дань. кашину хотелось съязвить, добавить пару ласковых слов, но не успев даже начать их произносить, руслан берет данилу за руку, приподнимает, садит к себе на колени, обнимая обеими руками теплую шею. на бледной коже уже виднеется малиновый свет позади, и рус целует его снова, разбавляя тишину действиями. оба погружены в то, чего хотели с самого начала, но скрывали, боясь быть отшитыми. тушенцов расцеловывал губы кашина до крови, а тот даже не мог полностью расслабиться, думая, что это их последнее соитие. он знал, что у руслана ужасное отношение к таким вещам, несущим милый характер, от которых тянет блевать гораздо чаще, чем от ебаного кальян-рэпа, и все равно сделал то, о чем, наверное, будет жалеть. но тушенцов не послал. не послал, когда кашин устало опустил башку на плечо, не послал и на утро, проснувшись в даниной квартире, заботливо накрытый одеялом. рыжего рядом не было, он уже успел съебать куда-то. нашелся данила на кухне. за окном поливает дождь, от вчерашнего теплого майского вечера ничего не осталось, лишь затянутое тучами пасмурное небо и полуживой кашин, что заваривает кофе и пытается проснуться. руслан шагает по холодному кафельному полу на кухне ближе к кашину, окидывая оценивающим взглядом помятое лицо дани, примерно представляя, сколько они вчера выпили. теплые руки ложатся на талию тушенцова, быстро согревая и давая понять, что находится он сейчас там, где должен находиться. здесь его место. здесь ждут и отдают всё своё тепло для него. -я люблю тебя, - шепот плавно доносится лишь до руслана, так, чтобы стены не слышали, а окна не позволяли словам вылететь за пределы маленькой кухонки метр на метр. -и я тебя.