In all my dreams I drown

Сигберт свернулся на неудобной койке. Его уже не полоскало так сильно, как в первую неделю плавания, но тело всё ещё не привыкло окончательно к шаткой палубе шхуны вместо твёрдой земли под ногами. Кровопускания не помогали от морской болезни, да и сил их делать себе уже не было. Руки дрожали, как у припадочного, и это, пожалуй, злило больше прочего: какой толк от врача, если он ни кровь пустить, ни даже лекарство истолочь в ступке не может нормально! С другой стороны - ненавистная уже маска с длинным клювом, теперь пустым, лежала где-то на дне сундука, и Сигберт искренне желал ей там и оставаться как можно дольше, хотя называть себя приватиром было вновинку. Подумать только, бежать из родного Роттердама, где его бросили в темницу - хотя он всего лишь делал свою работу! - перейти под покровительство британцев и оказаться на пиратской шхуне. Вполне тянуло на сюжет для романа. Писал его, правда, скорее всего какой-то недотёпа, потому что Сигберт всё ещё не был уверен, что Хельги его именно спас, а не обрёк на вечные страдания в персональном аду. С другой стороны, серчать на близкого друга юношеских лет было бы как минимум неблагодарно и неблагородно; пусть с годами их встречи стали реже, а письма - короче, что-то во взгляде Хельги всё так же заставляло Сигберта трепетать в самом приятном смысле. Организм, тем не менее, настойчиво требовал кофе или пива, заставляя его выползти из капитанской каюты и пойти, шатаясь, к трюму. На камбуз Сигберт идти не хотел: кок Гарри, мрачный широкоплечий детина с перебитыми в нескольких местах бровями, доверия не внушал, как, впрочем, и добрая половина команды. Но стоило ли чего-то иного ждать от отморозков, собранных как бы и не со всего света? Пираты, одним словом. Хотя они и пиратами-то настоящими не были, просто вольнонаемные работники британской короны, которым некуда ещё было пойти. Приватиры. Новое название горчило на языке - или то было последствие рвоты от качки. В любом случае, трюм был ближе к каюте, а в движении Сигберта качка мучила ещё хуже, чем когда он лежал или сидел, так что выбор был очевиден. Стоило Сигбергу, однако, взяться за ручку, как дверь открылась, впуская в каюту явно чем-то обеспокоенного капитана, у которого, по счастью, в руках была заветная бутылка британского пойла, чем бы оно ни было. - Куда, куда, - Хельги подхватил Сигберта, слабого, как ребёнок, и оттащил обратно к койке, - куда собрался? Сигберт под этим взглядом поёжился, как провинившийся школяр, и с трудом просипел: - Пить. Хельги на это только кивнул и протянул ему банку, что открылась с лёгким шипением. Пиво наверняка было дешёвой гадостью, но Сигберт сейчас не отказался бы и от ослиной мочи - всё лучше, чем страдать от обезвоживания посреди, какая ирония, воды. - Надвигается шторм, так что тебе будет лучше пересидеть здесь. Сигберт кивнул, и, чуть погодя, неожиданно выдал: - Гром меня напрягает. Хельги улыбнулся нежно. - Трусишка. Гарри никого не тронет, если я не прикажу. Единственное, лучше не уделяй особое внимание Дубу. - Дубу? - Димитросу. - Почему? Он ухаживает за Марго, моей почтовой вороной - кстати, где она? Она же не на улице? - Гарри может посчитать, что ты клеишься к его мателоту. - Что?.. - Ты действительно клеишься к чужому мателоту, Сигберт? Из-под двери полилась вода. Оглушительно прогрохотал гром, корабль стнал почти как человек. Сквозь толщу воды пробивались звуки расстроенного тапёрского пианино. - Тебе правда интересен чужой мателот? Это так ты мне платишь за годы верности, а, Серёжа? Вода все прибывала, и теперь доставала уже до пояса; звуки пианино стали громче, складываясь в нестройную кабацкую мелодию, отдаленно похожую на детскую песенку про лондонский мост, стулья и бумаги плавали по комнате, и только Хельги стоял посреди всего этого недвижимо, каменный гость в сердце хаоса. Сигберт попытался было сделать шаг ближе, но запутался ногами то ли в шторе, то ли в водорослях, и упал. Вода заливалась в рот и в нос, мешала двигаться, терзаемое пианино звучало чуть не под ухом. Из последних сил Сигберт отчаянно потянулся к Хельги, моля его остановить этот кошмар, но захлебнулся... ... Серёжа резко сел на кровати, пытаясь отдышаться и унять бешено бьющееся сердце. Олег полулежал на локте, но медленно поднялся и сел рядом. - Снова кошмары? Разумовский зябко передёрнул плечами, стряхивая с себя остатки фантомной воды и странного, тревожного сна. С туалетного столика доносилось тихое шуршание - игла проигрывателя была поднята, и пластинка вхолостую крутилась на слип-мате. - Да, как в Венеции. Только хуже. Там их можно было списать на всю эту потустороннюю муть, а теперь - только на то, что я боюсь тебя потерять и боюсь твоей ревности. Олег опустил иглу на винил и подполз ближе, обнимая Разумовского под тихие звуки случайного вальса. - Я здесь, Серёж. Я рядом.