Гранат

- эй, ты заляпался весь, - подцепив чайной ложечкой из маминого фарфорового сервиза немного зёрен кровавого-красного граната и отправляя их в рот, говорит Чонгук, – вот тут, в уголках. в него впиваются два темно-ореховых глаза, которые по-кошачьи хитро изучают его лицо. Чонгук тушуется под Юнгиевым взором, сразу вспоминая и свой шрамик на щеке, и порез бритвы на подбородке, следы акне, и вообще всего себя нелепого девятнадцатилетнего мальчика, которому и руки теперь деть некуда от смущения из-за тонкого темного и колючего, но божества рядом. Юнги прикусывает губу, отодвигая узкой ладонью в тысячах фенечках свой недоеденный гранат в миске, на дне которой был причудливый золотистый рисунок девочки, играющей с маленьким пуделем, и выдыхает фруктово Чонгуку в скулу: - так помоги убрать, – не издеваясь, а побуждая, почему-то без той уверенности, которая плещется в омутах глаз. а Чонгук в первый раз в жизни не может отказать не из-за своей мягкой натуры – а потому что до боли хочет смешать гранатовые зёрна со сладостью чужих губ.

•••

- я не могу поверить в это! это просто оскорбительно и для меня, и в главную очередь для семьи, Чонгук. как вообще ты допустил даже мысль об этом?

•••

Юнги выглядит в его доме странно – бежевая с золотым кухня резко контрастировала с банками дешевого энергетика в кислотно-розовой упаковке, который притащил черноволосый к Чонгуку, ‘чтоб мозг заработал’; в гостиной на хирургически белом мягком кресле грудой был свален анорак и чёрный рюкзак; даже в идеально чистой комнате Чонгука – больше из-за неписаного в семье правила о том, что гости не должны видеть ни соринки, чем из-за внутренней прилежности – Юнги был буквально чёрным пятном, эдакой кляксой, которая оставляла то тут, то там следы своего пребывания в виде бесконечных кофт и оторванных браслетиков-оберегов. - мило у тебя тут, – лениво тянет Юнги, надувая пузырь клубничной жвачки после этого. Чонгуку на это почему-то тяжело смотреть, хотя причину объяснить он не может – просто розовые губы вокруг сладости так нежно перетекают в ухмылку, когда парень начинает улыбаться выпученному кроличьему взгляду Гука, что в груди сладко щемит, а собственный язык непроизвольно пробегается по нижней губе. взгляд черноволосого тут же устремляется ниже уровня глаз Чонгука, кажется последнему немного проказливым – будто говорит ‘а я кое-что знаю, но тебе, конечно, не скажу’ – бесит жутко! но вспыхнуть Чонгуку не даёт тихое, противоречащее выражению лица: - ну давай, чего там у тебя по математике за проблемы.

•••

- как ты вообще додумался привести такого урода в дом? Чонгук, ты не видел сразу, что этот пацан ненормальный? - ты же не такой, как он?

•••

- я же не такой, как ты, – выпятив нижнюю губу, бубнит Чонгук. он многое мог позволить Юнги, многим рискнуть, даже когда родители дома, но это точно будет слишком. Юнги закатывает глаза и придвигается ближе к парню, чтобы после обхватить длинными холодными пальцами его тонкое запястье. колючий, но уже отчего-то родной взгляд холодит затылок, а нежное, почти невесомое прикосновение к ладони будто окатило горячей водой, мечущейся истомой осев где-то около солнечного сплетения и в животе – словно бабочки бьются друг о друга нежными тонкими крыльями внутри его груди. но предложение Юнги действительно не лезло ни в какие рамки. что скажут родители, если увидят?.. - эй, не переживай, не будем сразу все делать, - мурчит Юнги, цепляя взгляд младшего из под темной челки. чуть улыбается. – накрасим всего на одной руке. Юнги придвигается ближе и кладёт вторую ладонь Чонгуку на щеку - парень внутреннее хочет отпрянуть из-за своей дурацкой кожи и нескладности, приятности и мягкости ладони старшего - но сам льнет к ней, словно котёнок к ласке. лицо Юнги оказывается в считаных миллиметрах, и у Чонгука будто воздух в легких заканчивается - парень красивый. не как те западные актеры, которые помогали Чонгуку в более юном возрасте осознать, что его привлекают отнюдь не девочки, а парни – с их золотыми кудрями, вечно щенячим добрым голубоглазыми взглядом, подкачанными телами. Юнги был в миллиард раз лучше. он был для Чонгука тем светом, который видят заплутавшие путники в темной чаще леса, той Полярной звездой для мореплавателей, опять же – лаской для уличного котёнка. весь старший был слишком угловатым, слишком мрачным, слишком заботливым, нежным с Чонгуком. пусть его голову окольцовывал совсем не светлый нимб белых волос, а чёрное воронье гнездо – младший видел в нем Ангела. только Юнги дарил ему комфорт и уют после стычек с родителями дома, после глупо проваленной контрольной по физике, после истерики в туалете школы, когда скрывать секрет от всех становилось просто отвратительно тяжело. мягкой щеки Чонгука касаются тонкие обветренные и пахнущие чём-то невыносимо-фруктово-сладким губы – парень отвечает на нежность спустя секунду. его руки невесомо гладят худые бёдра старшего, не с нажимом, не со страстью – но со всей той влюбленностью (любовью?), которую только может дать один человек другому. Юнги немного подрагивает в его руках, подаётся вперёд в объятия Чонгука и дарит поцелуй в уголок губ, родинку под губой, впадинку под носом и – ‘наконец!’ - думает Чонгук – в губы, которые младший по привычке вытянул бантиком. Поцелуй неспешный, ленивый, сладкий из-за съеденного перед уходом заниматься граната, заботливо разрезанного матерью Чонгука. Юнги приоткрывает губы, позволяя младшему вести – тот, хоть они с Юнги и вместе уже два месяца, все ещё чувствует себя скованно, но хочет показать темноволосому, что смелее и опытнее, чем он, ещё поискать! Чонгук нежно проводит языком по ряду верхних зубов, сталкиваясь с кончиком чужого языка и неожиданно чувствуя на нем зернышко фрукта, которое Юнги не успел – специально оставил за щекой – прожевать – Чонгук же совершенно не против. Он принимает гранат, раскусывая его и сразу же делясь его сладостью со старшим, который буквально мурчит и плавиться в горячий руках Чонгука. Собственные давно бродят в темных вихрах последнего, не оттягивая, а лишь поглаживая, перебирает пряди, зачесывает передние особенно длинные за уши, так как они щекочут нос, заставляя старшего тихо хихикнуть прямо в губы Чонгука, у которого в этот момент будто останавливается сердце. младший открывает глаза и встречается с будто сонным взглядом, разнеженным ласками, которые дарят руки Чонгука, гладящие худые бока Юнги, иногда цепляя рёбра под тонкой чёрной футболкой – щекотно, но так чертовски будоражаще что-то, что люди обычно называют душой где-то под сердцем. Юнги, будто повторяя их первый раз горячо, с примесью граната выдыхает парню в губы: - не передумал? – в ответ маленький кивок и тихий вздох от соприкосновения голых коленок. – лапку? и Чонгук послушно протягивает ему ладонь.

•••

удар это последнее, что Чонгук запомнил об отце – тот больше никогда не заговаривал с ним. слёзы разочарования – от матери. день, когда родители увидели и накрашенные на одной руке бледно-розовые ногти, и открытую вкладку с перепиской Чонгука и Юнги, и будто все мысли из его головы – он поистине может назвать самым страшным и полностью изменившим его жизнь. - ты никогда не увидишь его. - тебе уже девятнадцать, ты должен забыть о таких экспериментах. - ты больше не ходишь никуда один, только с матерью или братом. - что значит любишь? это неправильно, Чонгук, одумайся. - выбирай – либо он, либо мы, твоя нормальная семья. тогда Чонгук выбрал. и больше домой не вернулся.

•••

крик старшего вырывает Чонгука из воспоминаний, он открывает глаза – дом. здесь пахнет утренним кофе, который теперь уже светловолосый сонный Юнги варит в турке, громко зовя младшего завтракать; детским порошком от их свежих простыней; гранатовым шампунем старшего, который только недавно вышел из душа и теперь похож на нахохлившегося воробушка в своей Чонгуковой растянутой мятной футболке и гнездом-нимбом на голове; теплой шерстью двух маленьких собак, которые все еще тихо сопели, вытянувшись на раннем солнце, стучавшемся в окно квартиры. Чонгук дотрагивается рукой с чёрным лаком на ногтях до плеча Юнги, разворачивая того к себе и мягко прижимает, начиная покачивать в руках, будто в медленном танце. он чувствует ладони старшего на своей пояснице и жмётся ещё ближе – они будто делят каждый вздох друг с другом. Чонгук считает это интимным, Юнги – до боли уютным. гранат в волосах Юнги, в которые уткнулся Чонгук, не бьет неприятным воспоминанием о прошлом: он напоминает их первый поцелуй, первое признание младшего, первое люблю, которое выдохнул тогда жарко на ухо Юнги. так и сейчас, касаясь губами подбородка, места за ухом Чонгука, Юнги смотрит прямо в глаза: - а я тебя люблю. а Чонгук больше не чувствует вины за слёзы матери.